Автобиография Иисуса Христа - Олег Зоберн

Старый кедр возвышался на краю обрыва, и его корни торчали из красной каменистой земли, которая с каждым годом осыпалась все больше. Я никогда не ходил по земле, как люди, которые вырубили почти все деревья в долине. Я только спускался на землю иногда, чтобы взять то, что принадлежит мне, и снова жил в небе и на деревьях, каждое из которых могло стать для меня домом в любой час, если, конечно, не было занято кем-то из моих черных братьев.

Кедр имел толстый голый ствол и густую шапку ветвей у вершины. Он был старше меня, хотя я помнил еще то время, когда Иудеей правил царь-первосвященник Аристобул, славный тем, что посадил в тюрьму свою мать (я видел его во время церемоний на открытом воздухе). Одна из ветвей кедра, длинная и кривая, была протянута к Иерусалиму, будто благословляющая рука, и на ней сидел я, ворон из колена Енномова.

Приближался вечер, и стены Иерусалима впереди застил дым – с утра тлели горы мусора, который люди свозили в Енномскую долину из города и окрестностей. Объедки, тряпье, сломанные и ветхие вещи, навоз, туши издохших от болезней животных, а иногда и тела людей, убитых и тайно вывезенных на свалку в мусорных телегах. По склону, примыкавшему к городу, в долину лились нечистоты. Мусор сох, и утром шестого дня его поджигали.

Великий пожар повторялся каждую неделю. Как и многие мои сородичи, я всегда мог найти среди мусора еду, и меня возмущало, что к ночи шаббата огонь съедал почти все. Зачем люди приносили Богу эту пламенную жертву? Люди неудержимы, они уничтожают то, что не могут использовать, а то, что не могут уничтожить, – ненавидят. Например, ненавидят меня еще больше и ругаются, если не могут попасть в меня камнем.

Мусорная долина – моя обитель, место встреч воров и отравителей, арена для подкупов и дележа награбленного – часто становилась последним пристанищем всюду гонимых прокаженных, а самые дешевые проститутки вели туда непритязательных мужчин. Стаи гиен рылись там, полчища крыс набегали туда из города и возвращались обратно, а дети рабов устраивали там игры, унижая друг друга. Над всем этим царил я, облетая свою территорию и замечая каждую мелочь и каждое движение, запоминая все. Ведь это прекрасно, когда на кости остается немного мяса, не успевшего сильно протухнуть, или когда в куче тряпья оказывается вдруг лепешка, приготовленная на масле.

Все, кто бывал там, невольно оказывались в моей власти, в тени моих крыльев, хотя и не знали этого. Временами я мог предсказывать судьбы людей, но они по неразумению видели во мне только птицу. Правда, когда я садился неподалеку от умирающего человека, он видел во мне знак смерти.

Острое зрение, отличная память и быстрый ум – вот главные ценности, ну и желательно, конечно, чтобы при этом не были переломаны крылья.

Я не любил фрукты, которых всегда было множество в окрестных садах. Меня влекла животная, жирная пища, а самое вкусное, самое лакомое – это, конечно, человеческий плод. Когда какая-нибудь испуганная мать тайно отправляла в Енномскую долину свое незаконнорожденное или просто нежеланное дитя, которое еще могло пищать и шевелиться, завернутое в холщовую тряпку, первым его находил я и клевал нежное мясо.

Это было не просто утоление голода. Крепко обхватив голову младенца когтями, я расклевывал его лицо и рот, требующий молока, и в этот момент мне подчинялось само время, я доказывал небесам, что птица тоже может быть наделена властью над человеком, и мои черные перья приравнивались к ризам судьи.

Птиц, как и людей, приближают к истине жестокость поступков и ясность мышления. Я никому не доверял, потому что хорошо знал мир и недостаточно хорошо знал себя: вдруг в какой-то момент я обольстился бы чем-то, проявил сострадание и – погиб? Лучше всегда быть настороже.

Ветер сменился, едкий дым понесло на мой кедр, я придвинулся к концу ветки, она качнулась, и я прыгнул с нее, но расправил крылья не сразу, чтобы набрать скорость, и несколько мгновений пикировал, а затем стал неторопливо подниматься все выше и выше в потоке теплого воздуха. Чтобы набирать высоту, мне требовалось только иногда взмахивать крыльями, и я скользил на упругих волнах ветра, максимально сохраняя силы. Я полетел в сторону Иерусалима. Сбоку ярко светило вечернее солнце, и длинные тени расчертили все, что не было скрыто в дыму: дороги, узкие полосы пашен, виноградники на террасах.

Я поднялся еще выше и увидел почти весь город, окруженный неровной каменной стеной. Он лежал на двух холмах, разделенных долиной, в которую ниспадали ряды домов с обеих сторон. Это был лабиринт улиц, почти лишенный растительности, на каждом клочке земли там находилась постройка, и только во дворе дома какого-нибудь знатного человека зеленели кроны кипарисов и пиний. Улицы были заполнены людьми, скотиной и телегами, внизу не прекращалось движение, но звуки не достигали высоты, на которой я находился. При этом я мог разглядеть не только каждого человека внизу, но даже пробегающую мышь.