Король Георг V - Кеннет Роуз

Уже в самом конце круиза, когда «Вакханка» через Средиземное море возвращалась домой, друг принца Георга Джон Скотт «упал с верхушки грот-мачты, с высоты почти в сорок футов,^[7] но в нескольких футах от палубы по счастливой случайности зацепился за поперечный канат, и потому остался жив».

Принц не позволял себе предаваться печальным воспоминаниям. Один из его сослуживцев-гардемаринов впоследствии вспоминал: «В течение пяти лет я был товарищем по команде нашего покойного короля, тогда мы оба были еще юнцами. В те времена между младшими офицерами, по необходимости, складывались весьма близкие и тесные отношения. В открытом море приходилось бывать неделями, дни зачастую тянулись довольно однообразно, а уж пища была более чем однообразна и всегда отвратительна — в основном соленая свинина и сухари.

Не забывайте, в те времена мы были лишены всякого комфорта. Тогда не существовало таких вещей, как электрический холодильник, поэтому свежие овощи и фрукты, вообще свежие продукты заканчивались очень-очень скоро по выходе из гавани. К тому же, когда за одним и тем же столом постоянно видишь одни и те же лица, в кают-компании может временами возникать довольно нервная обстановка. Тем не менее я не могу припомнить случая, чтобы принц Георг вышел бы из себя. Я ни разу не слышал от него ни одного худого слова. Бескорыстный, дружелюбный, спокойный и уравновешенный, он был идеальным товарищем по команде».

Спустя многие годы после того, как принц Георг ушел с морской службы, он любил, как и все моряки, вспоминать трудности ее первых лет: о долгих часах вахты, когда тебя хлещут дождь и ветер, о привязанных к ножкам стола стульях, о разбитой во время шторма посуде, среди которой вряд ли можно отыскать хоть одну целую чашку. Где-нибудь в Сандрингеме или Виндзоре он мог за рюмкой портвейна, небрежно постукивая печеньем по полированному столу, с наигранной рассеянностью выковыривать из него воображаемого долгоносика. Дневники, однако, повествуют и о том сибаритстве, которому предавалась команда, когда «Вакханка» заходила в порт: в меню сразу появлялись омары и черепахи, ананасы и авокадо, которые недаром назывались «маслом гардемарина». Принцы, как утверждают, гурманами не были. На государственном приеме в Токио принцу Георгу больше всего понравился «простой вареный рис, который оказался очень вкусным».

Лорду Чарлзу Скотту и Дальтону временами было нелегко решить, когда с принцами нужно обращаться как с внуками королевы, а когда — как с простыми гардемаринами. Иногда подобная смена статуса происходила довольно резко. В Александрии после официального визита мальчики возвращались на «Вакханку» на «двух огромных баркасах, на одном из которых стояла огромная кушетка, обитая синим с золотом бархатом под тяжелым шелковым балдахином — все в истинно восточном духе». На следующий день дневниковая запись у Георга начинается так: «Встал в 5 часов утра, отстоял утреннюю вахту». Не дозволялось им и подражать расточительным привычкам своего отца. Когда много лет спустя принцу Георгу показали собранный одним гардемарином альбом тринидадских марок, он заметил, что у этого молодого человека, вероятно, было гораздо больше карманных денег, чем в свое время у него.

Когда корабль заходил в порт, у Дальтона уже была готова экскурсионная программа. Однако принцам разрешались порой и другие, традиционные для морских офицеров развлечения: купание и крикет, верховая езда и танцы, пикники и вылазки в глубь страны. После шумных игр на Ниле композитор Артур Салливан записал, что принц Георг «изрядно меня потрепал». Развлечения на борту «Вакханки» были довольно своеобразными. Когда корабль плыл с островов Фиджи в Японию, команда ловила акул на плавающие жестянки, начиненные порохом (в качестве приманки использовалась свинина). Когда рыба подплывала вплотную, заряд подрывали, отрывая акуле голову. Где-то между Южной Африкой и Австралией увлекались не менее странным спортом: «После завтрака мы отправились к „шефу“ ловить на крючок и леску альбатросов, великое множество которых летало вокруг корабля. Довольно скоро мы одного из них подцепили и вытащили наверх, после чего освежевали: это был настоящий красавец с размахом крыльев не менее десяти футов».

Очевидно, «старому моряку»^[8] Колриджа не нашлось места в том пространном списке литературы, которую Дальтон приготовил для своих учеников.

Никогда — ни на борту «Вакханки», ни в более поздние годы — принц Георг не видел противоречия между любовью к животным и птицам и желанием убивать их ради спортивного интереса. Тот же самый мальчик, который находил удовольствие в бессмысленном уничтожении акул и альбатросов, проявлял нежную заботу о случайно севших на палубу птицах; он даже был готов нарезать для них баранину полосками, чтобы они больше походили на червей. Он держал ручного детеныша кенгуру, которого собирался отвезти в Сандрингем, сестрам. Кенгуру успел наделать на корабле немало беспорядка, пока однажды его не смыло за борт, в воды Атлантического океана.

Участь Дальтона во время его пребывания на «Вакханке» была довольно незавидной. Как священнику и королевскому наставнику ему, конечно, воздавали должное: относились внешне уважительно, приглашали на мессу к капитану, устроили относительно комфортное житье. Вместе с тем офицеры считали, что он слишком ревностно относится к своим обязанностям, называли его педантом, брюзгой, доносчиком — вплоть до того, что подозревали, будто он подсматривает за своими учениками в замочную скважину. Дальтон, вероятно, чувствовал к себе такое отношение и, безусловно, страдал.

К этому добавлялись периодические недоразумения с принцем и принцессой Уэльскими. Во время пребывания в Вест-Индии одна из газет написала, что в Барбадосе королевским внукам сделали татуировки на носу. «Как же ты дал татуировать свое бесстыжее рыло? — писала принцесса Уэльская принцу Георгу. — Ну и вид же у тебя теперь! Наверно, все прохожие на улице останавливаются, чтобы взглянуть на нелепого мальчика с якорем на носу! Неужели нельзя было поместить эту татуировку куда-нибудь еще?» Принц Уэльский, которому в молодости сделали массу татуировок, правда, в скрытых местах тела, призвал наставника к ответственности. Дальтон поспешил заверить принца, что у его сыновей нигде нет татуировок — ни на носу, ни где-нибудь еще. Когда в ботаническом саду в Барбадосе они нюхали лилии, то на нос попала цветочная пыльца, — очевидно, это и ввело в заблуждение местного журналиста. Со сдержанным негодованием незаслуженно обиженного человека Дальтон заканчивает свое письмо так: «Носы у принцев не имеют никаких крапинок, царапин, пятен или пятнышек. Они так же девственно чисты, как и в день отплытия».

К тому времени (то есть еще через два года), когда принцы вернулись к родителям, они и впрямь могли похвастаться целой серией татуировок, выполненных в полном соответствии с морскими традициями. В Токио каждый вытерпел трехчасовую операцию по нанесению на руку татуировки в виде красных и синих драконов. В Киото и Иерусалиме к ним добавились другие рисунки. Много лет спустя дуайен британских татуировщиков Джордж Бурчетт был приглашен в королевскую семью — обследовать те орнаменты, которые имелись на теле принца Георга. «Мне выпала высокая честь, — с деланной скромностью пишет он в воспоминаниях, — внести в них некоторые усовершенствования, которые решил произвести король по настоянию королевы Марии».