СМЕРШ в бою - Анатолий Терещенко

Симпатичный, в белоснежной сорочке с орденскими планками на отглаженной морской тужурке и золотыми шевронами на рукавах, Мозгов приложил руку к козырьку фуражки и с мягкой, обворожительной улыбкой проговорил:

– Разрешите, хозяюшка?

Обезоруженная и приветливой улыбкой на молодом красивом лице моряка, и его дружелюбной просьбой, она кивнула головой, пригласила войти:

– Заходите, пожалуйста… Всегда рада, – она чуть улыбнулась, – видеть у себя столь элегантного морского офицера.

Гость снял фуражку, махнул расческой русые кудри и вошел в небольшой холл. Испросив разрешения, опустился в мягкое кресло, пробежал глазами эстампы и статуэтки, остановил взгляд на хозяйке и не удержался от искреннего вздоха:

– Где мои двадцать лет…

Девица взаимно улыбнулась:

– По-моему, вам чуточку только на 2–3 годика больше.

– К сожалению… Скоро к тридцати подберусь… Знаете. Война отнимает самые счастливые годы молодости.

– Да, не говорите, – поддержала хозяйка, ожидая, что моряк объяснит причины своего визита. Вначале ей показалось, что пришел очередной воздыхатель… Но во взгляде моряка она заметила какую-то строгость, тут же тревожно завладевшую ее неспокойными нервами… Но гость не стал долго держать хозяйку в неведении. Вежливо уточнив, что она проживает с младшей сестрой, только что уехавшей на неделю к тетке в город Кохтла-Ярве, он спокойно проговорил:

– Альма Юлиусовна, прошу не пугаться. Я из флотской контрразведки. Вот мое служебное удостоверение… У нас есть серьезные доказательства вашей враждебной деятельности и все основания к насильственному задержанию, к аресту и преданию вас суду Военного трибунала. Не пытайтесь оспаривать мои слова, не усложняйте ситуацию… Я могу добавить, что нам известен и ваш псевдоним «Ойнас», и еще многое другое. Однако, учитывая вашу молодость… Мы пришли к решению не арестовывать вас, а всемерно помочь вам искупить свою вину… помочь пресечь шпионско-диверсионную деятельность фашистской агентуры против Советской Армии и Военно-морских сил, против вашего эстонского народа…»

– И какая реакция была у девушки? – спросил я у Николая Кирилловича.

– Она побледнела, руки задрожали… Помню, как сейчас, она сидела, как завороженная, не меняя позы. А потом спросила о санкциях в отношении сестры, заявив, что Эдита ничего не знала о ее деятельности. Потом зашел один из оперработников и застенографировал ее признательные показания.

«Ойнас» подробно рассказала об обстоятельствах ее вербовки, задании «на оседание» в Таллине, инструкциях по сбору секретных сведений по Флоту. Она выдала портативную радиостанцию, шифровальные документы и графики радиообмена с разведцентром в Швеции, назвала явки известных ей «лесных братьев».

С учетом чистосердечного признания в дальнейшем она активно использовалась в опознании абверовской агентуры.

* * *

На этом беседа об Альме Грюнвильд закончилась. Но мне хотелось из первых уст услышать повествование о борьбе этого честного и мужественного чекиста за отстаивание истины в ошибочном решении, принятом хрущевскими головотяпами в отношении Балтфлота. Я знал эту историю в разной интерпретации из других источников.

Кстати, Кремль тогда приказал резать корабли и самолеты без оценки последствий в состоянии боеготовности этого водного форпоста, стоящего на западных рубежах страны.

Н. К. Мозгов не убоялся ни непосредственного начальства из Лубянки, ни высших руководителей Министерства обороны СССР, ни самого Хрущева, и на заседании Политбюро КПСС доложил то, что было на самом деле на флоте и о тех последствиях, которые могли наступить, если была бы выполнена «дурь сверху». Перед нею спасовали многие флотоводцы, а он добился своего…

Я несколько раз в беседах при встречах подводил генерала к этой теме, но тот всякий раз отнекивался, называя свой поступок не геройством, а элементарным рядовым действием чекиста, противостоящего трусости и разгильдяйству.

Но однажды, это было тоже в Совете ветеранов военной контрразведки, в конце 90-х годов, накануне своей кончины он вдруг разговорился.

– А начиналось все так, – пояснил генерал. – Я был начальником контрразведки Балтфлота. Когда на мое имя стали сыпаться, как снег на голову, аналитические справки, рапорта, докладные записки от оперсостава и моряков о резком снижении боеготовности флотской инфраструктуры в результате непродуманных сокращений, я стал задумываться над «разумным процессом». И через несколько недель, когда «созрел», решил подготовить обобщенную справку на имя Председателя КГБ Шелепина.

– А как же ваш непосредственный начальник военной контрразведки, что он остался в стороне, в неведении?

– Генералу Гуськову я не решился посылать документ. Он мне несколько раз намекал, что кнутом обуха не перешибешь. Поэтому я не уверен был в его смелости, хотя нужно признать, что такой шаг был рискованным – как-никак я шагал через голову московского непосредственного начальства.

Но прежде, чем отсылать документ в Москву, я его показал командующему Балтийским флотом и первому секретарю Калининградского обкома партии – члену Военного совета. Они внимательно прочли мою докладную записку и пожелали успеха в нужном начинании: не отговаривали и не выказывали поддержки в случае потребности. К сожалению, эти люди были слепыми рабами навязанных сверху директив – боялись за свои высокие должности.

– Документ вы отправили в Москву сразу после этого разговора или еще накапливали материал?

– Сразу, так как там было полно доводов в защиту на-ше-го флота, – он умышленно растянул последнее местоимение, словно подчеркивая гордость и справедливость того, что им было сделано несколько десятилетий назад.

– А потом? – поторопил автор его с ответом.

– А потом включился счетчик времени, и я стал считать дни в ожидании звонка из столицы.

– И все же непонятна трусливая позиция командующего Балтфлотом, – вам пожелал успеха, а сам в кусты.

– Если честно, я не сильно и переубеждал двоих. Никакие рассуждения не в состоянии указать человеку путь, по которому он не хочет идти. Люди не хотят думать, перестают размышлять, когда за них кто-то делает эту работу. Я же был раскован в своих раздумьях, потому что их базой были объективные материалы широкого круга оперативного состава, прекрасно знающего обстановку в курируемых им частях. По-моему, а я такого мнения придерживался всегда, мы истинно свободны тогда, когда сохраняем способность рассуждать самостоятельно…

* * *

Время бежало быстро, потому что Николай Кириллович рассказывал настолько интересно, что хотелось его слушать и слушать. Помогал диктофон.

Со слов Мозгова через неделю раздался звонок по «ВЧ».

– Я поднял трубку и услышал голос Шелепина, сообщивший, что получил докладную записку. Он поинтересовался, все ли правильно в ней. Ответ мой был краток: я лично отвечаю за каждую букву, за каждый факт, потому что любой из них выверен через несколько источников.