Полынь Половецкого поля - Мурад Аджи

А до этого царем Дешт-и-Кипчака и всея Руси был один из каганов, у которого жил патриарх. Может быть, царь Солтан или кто-то другой.

По воле греков назвав себя царем, Иван IV погрузился в иллюзию свободы. Он ходил гоголем, щедро наградил иереев и монастыри, поддержавшие его в борьбе с удушенным митрополитом. Но самозванец просчитался, забыв, что он смертный человек, а Бог взыщет за невинную кровь. И действительно, варяжская династия в Москве вскоре оборвалась. Последнего наследника, царевича Дмитрия, зарезали те, кому он мешал, а они жили далеко от Москвы.

…Тенгрианство и на этот раз оказалось сильнее светского самодурства. Оно крепилось, как при ударе, по-прежнему оставаясь общим для славянской Руси и для тюркской Степи. Единство сохранялось. Оно-то и не устраивало Рим.

Католики сами вмешались в события уже при Иване Грозном, маскироваться дальше не имело смысла. Не сумев одолеть Москву силой, они обманом посадили на московский престол своего человека, сына русского патриарха, род которого прежде носил фамилию Захарьин. И вдруг стал Романовым…

Почему «Романовым»? Потому что это означает «римский», ставленник Рима.

С его приходом все в Москве началось по-другому. Там быстро поняли, что физическая сила в духовных спорах плохой союзник. «Тишайший» московский правитель Алексей Михайлович имел тайный план действий, чтобы без крови и удушений добиться желаемого.

Он считал себя поклонником Ивана Грозного, но повторять его ошибок не пожелал. Даже публично осудил своего любимого предшественника. И на могиле убиенного митрополита Филиппа он попросил у Бога прощения за злоупотребления монархии. Замолив грех, хитрец начал превращать Москву в центр «москальства» — каких только контор-приказов не появилось тогда: Земский, Посольский, Монастырский и другие. Десятки. Не хватало лишь одного — Духовного приказа. Лишь Церковь не подчинялась царю.

Возможно, идею Духовного приказа подсказал англичанин Самюэль, придворный лекарь, или другой вхожий в Кремль европеец, в те годы они зачастили в Москву. Стали ее хозяевами. А сам Алексей Михайлович, после пребывания в Польше, считал себя уже европейцем. Хотел даже принять католичество. Но его с трудом отговорили.

Дух Европы проникал теперь во все поры Кремля! Он врывался в каждую дверь, в каждую щель. Конечно, никто и никогда в деталях не установит, как все протекало в то смутное время, но разве не наводит на мысли свершившееся?

Чтобы создать Духовный приказ, нужен Церковный собор — разрушительный. Такой и созвали в 1666 году. Вести его пригласили греческих патриархов Паисия Александрийского и Макария Антиохийского. Пригласили, прекрасно зная, что эти деятели за симпатию к Риму низложены и не имеют права решать церковные дела. Они были чужими!

Два тайных иезуита, два явных мошенника и решили судьбу тенгрианства. Волей Собора и руками Собора преступники раскололи духовный союз Степи и Руси… Видно, и вправду звезда над Римом светила ярче.

С той поры в Москве появился первый законный царь, прежде титул трепали самозванно.

Новизна подхода царя Алексея состояла в том, что он вместо свободной Церкви создал Церковный приказ. И кандидатуру для «воеводы» присмотрел подходящую: в 1652 году русским патриархом стал Никон, человек своевольный, мечтавший о власти, а главное — не имевший образования.[12]

Никон не был кипчаком, поэтому духовные идеалы степняков он не принял изначально: они были чужды и непонятны ему. До патриаршества динамичный свой характер этот деятель показал сполна. Власть и только власть заботила его. Он, выходец из крестьян, едва знающий грамоту, кулаками добивался своего. Едва ступив на патриаршую кафедру, принялся все менять на греческий лад. В русской Церкви ввел греческую одежду. Даже в кухне завел греческую еду. На Русь с той поры зачастили его гости — греки.

Они расчетливо принялись готовить русских к войне с турками-мусульманами. Наговаривали страшные ужасы. А Никон по своему невежеству думал, что его готовят на роль главы православного мира. Даже видел себя на троне в Константинополе.

Русскую церковь захлестнула грекофилия: всё стали выводить от греческих корней!

И греки не оставались в долгу. Чего только не делали, чтобы сыграть на тонких струнах русского самолюбия. В 1650 году, например, публично сожгли у себя на Афоне старинные церковные книги, написанные на тюркском языке, глаголицей. (А ведь по этим книгам вели службу на Руси.) Так пожелали Руси новых книг, написанных по-русски. Или по-гречески… Какая же тонкая и гадкая вещь эта политика.

Никона готовили именно к расколу веры, а он не знал, радовался своим мечтам, как деревенский простачок. Через два года после его избрания царь велел объявить о церковной реформе, о тайных пружинах которой патриарх и не догадывался. Ему велено было исправить церковные книги, ввести новые чины и обряды. Иначе говоря, создать новую Церковь.

А невежественный Никон думал, что проводит реформу старой!

Шесть нововведений приказал ввести царь. Конечно, шесть это не шестьдесят, как у католиков. Но в духовной жизни хватит и одного-единственного, чтобы все разрушить.

Москве нужна была новая Церковь — христианская, как у греков. Вот в чем был тайный смысл реформаторства Никона. Чтобы от Христа начиналась она и подчинялась, пусть неявно, папе римскому.

Всего шесть нововведений! И каких… Иначе стали креститься. Почему? Чтобы отличаться от тенгриан. Греческий патриарх сказал Никону: «Кто изображает на себе крестное знамение двумя пальцами, тот подражает еретикам и проклинается». Никон тут же объявил об этом на всю Русь. Также запрещалось писать имя «Исус», велено писать «Иисус» — тоже на европейский манер… Мелочи? Нет, конечно.

С этими «мелочами» менялась идеология веры на Руси. Вера теряла себя, теряла прошлое, становясь и процарской, и прозападной!