Есенин - Виталий Безруков

За столиком в ресторане Луна-парка Айседора сидела с бокалом шампанского в руке, глядя поверх голов с брезгливым прищуром и царственной скукой. Вокруг немецкие бюргеры пили пиво. Труба ресторанного джаза пронзительно звенела в вечернем небе. На деревянных скалах грохотали вагончики с визжащими людьми. Рядом шумело знаменитое «Железное море» с железными лодками на колесах, перекатывающимися по железным волнам. В другом углу сада бешено крутящийся щит, усеянный цветными лампочками, слепил глаза.

— Настроили много, а ведь ничего особенного не придумали, — обратился Есенин к Горькому, которого с трудом уговорил поехать с ними. — Впрочем, я не хаю… хаю!.. Глагол «хаять» лучше, чем «порицать»?! А? Алексей Максимыч?..

— Короткие слова, конечно, лучше многосложных…

— Вы думаете, мои стихи нужны? И вообще, искусство, то есть поэзия, нужна? — допытывался Есенин, стараясь расшевелить Горького.

— Ваш вопрос, Сергей Александрович, уместен как нельзя больше… — Горький взглянул вокруг и добавил: — Луна-парк забавно живет и без Шиллера…

Видимо, не такого ответа ждал Есенин. Он стал грустным: «Давайте лучше пить вино…»

Подали вино, но оно ему не понравилось. Он пил неохотно, сосредоточенно глядя вдаль, где высоко в воздухе, на фоне черных туч, по канату, натянутому через пруд, шла женщина. Ее освещали бенгальским огнем, над нею летели ракеты, угасая в тучах и отражаясь в пруду. Это было почти красиво…

— Все хотят как страшнее, — сказал Есенин Горькому, тоже смотревшему на канатоходцев. — Впрочем, я люблю цирк. А вы?

— Прошу прощения, Сергей Александрович, не люблю! Какой-то странный садизм лежит в основе этих развлечений… Пойду я! — сказал Горький, немного помолчав. — Простите великодушно! Пойду! А то вон любопытные глазеют на нас из толпы… как на аттракцион… Видать, узнали нас… Я хочу вам сказать, Сергей Александрович… — Горький склонился к Есенину и понизил голос: — Когда я слушал ваши стихи, то невольно подумал, что вы не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии… для любви… для любви ко всему живому в мире и… для милосердия… — Он по-отечески обнял Есенина за плечи. — Вы законченно русский талантливый поэт… А это… — он обвел взглядом Дункан, Кусикова, все, что окружало сейчас их, — не нужно вам! Поверьте мне, старику! И берегите себя!

В порыве благодарности, как отцу, Есенин поцеловал протянутую Горьким руку.

— Спасибо, Алексей Максимович! За правду спасибо! Прощайте!

— Прощайте, Сергей Александрович, — поцеловал Горький Есенина в склоненную голову и вытер набежавшие слезы. — Помните мои слова!

Сопровождаемый любопытными взглядами, тяжело опираясь на суковатую палку, он вышел из ресторана. Уход Горького подействовал на Есенина отрезвляюще, он словно очнулся от какого-то оцепенения.

— Изадора! Домой! Надоело все… ну их на хер! Обезьяны! Едем в отель! Отель. Хочу работать! Плиз… твою мать!..

— Карашо, my darling! — подхватилась Дункан, привыкшая к подобным поворотам настроения Есенина. — Отель! Yes! Лублу Езенин! — Она достала кошелек с деньгами и бросила на стол. — Сандро! Платить! Счет! Good buy!

Толстой упредил Кусикова, который хотел было уже «прибрать» кошелек, и силой вернул его Айседоре:

— Я плачу! Я приглашал! Вы гости!

— Yes, гости! All right! I love you! — Дункан взяла Есенина под руку. — I love Ezenin!

Когда они садились в машину, конец размотавшегося шарфа Айседоры скользнул под колесо автомобиля. Машина резко рванула с места, и шарф остался лежать на дороге кроваво-красной лентой.

Чекист, который по пятам следовал за Есениным в России и теперь сопровождающий его за границей, подошел к шарфу, поднял и, скомкав, положил в карман. С досадой покачав головой, он долго глядел вслед удаляющемуся автомобилю.