Русичи - Александр Красницкий

еседа с людьми одних и тех же убеждений и верований облегчила и успокоила Зыбату.

Он вернулся в Детинец уже весёлый и бодрый и сразу прошёл в княжеские хоромы.

Там он нашёл своего друга — одного из варяжских телохранителей по имени Варяжко. Этот Варяжко не был вполне христианином: исповедуя и Христову веру, он кланялся в одно и то же время и Одину, и Перуну. Но это нисколько не мешало обоим воинам быть искренними друзьями. Впрочем, в те времена из-за религиозных верования у славян никогда не было распрей и вражды.

— Что скажешь, Зыбата? — встретил Варяжко пришедшего.

— Вот узнать пришёл, как и что: здесь останемся, аль в Родню пойдём.

— Ой, Зыбатушка! Кажись, что в Родню, — сокрушённо вздохнул княжий телохранитель, — во всём Блуд и Нонне глаза отводят Ярополку; он теперь и слышать ничего, кроме как о Родне, не хочет.

— Что же она ему так по сердцу пришлась? — усмехнулся Зыбата.

— Да, вишь ты, больно уж он разобиделся на Владимира за Рогнеду, хочет с ним теперь не мириться, а на бой идти. Вот и надумал он такое дело: в Киеве народу всякого много, где же разобрать, кто княжескую сторону держит, кто Владимирову, а в Родне-то лишь те соберутся, кто за князя умереть желает. Ярополк думает, что там его ворогов не будет, все лишь верные слуги соберутся, а ежели кто из сих зашатается, так в Родне-то скорее это усмотреть можно, чем в Киеве, вот потому-то и собираются уходить.

Зыбата покачал головой.

— Кабы Нонне да воеводу Блуда он в Родню послал да попридержать их там велел, так и самому не нужно бы было туда идти, — проговорил он.

— Верно, — согласился Варяжко, — эти два и мутят все, они всему злу заводчики.

Из внутренних горниц донёсся шум голосов.

— А отодвинься-ка, — слегка отстранил Варяжко Зыбату, — никак сам князь жалует. Так и есть, да ещё не один: и Нонне, и Блуд тут же.

Действительно, в палату из внутренних покоев вышел Ярополк, а с ним — Нонне и воевода Блуд, старый пестун киевского князя. Нонне совсем не изменился в сравнении с тем, каким он был на Рюгене в Арконе. Он и здесь был таким же жалким, приниженно, подобострастно заглядывающим в глаза всем и каждому, — это придавало ему вид лисицы. Воевода Блуд был толстый, добродушного вида старик, носивший на глазах нечто вроде очков. Когда он говорил, то каждое слово сопровождал смехом, улыбками, и при этом двигался он постоянно и даже без надобности, причём эта подвижность переходила в неприятную суетливость, совсем не шедшую ни к его летам, ни к фигуре.

Ярополк был ещё молод; но бездеятельностная жизнь, постоянные пиры начали его старить раньше времени, он весь опух и обрюзг, страдал одышкой, был неповоротлив и в движениях неуклюж. Речь его была отрывистая, будто мысль не могла подолгу останавливаться на чём-нибудь одном и быстро переходила с одного предмета на другой.

— А-а, Зыбата! — закричал он, входя в палату. — Тебя-то нам и нужно; слышь ты, Зыбата, я тебе верю, ты постоишь за князя своего?

— Как же, княже, не стоять, — вздохнул тот, — положись на меня: скорее сам умру, чем тебя выдам.

— Ну, вот, это хорошо; я тебе, Зыбата, верю, — повторил Ярополк, — и я тебя с собой возьму, ты знаешь, мы в поход идём; мы, Зыбата, на Владимира идём. Уж мы его, вора новгородского, поучим. Так, Блуд, али нет?

— А нужно, князь, его поучить, нужно. Вишь, он на какое дело пошёл, лиходей этакий: Рогвольдовну у тебя отнял! Разве так братья поступают?

— Вот и я тоже говорю, что так нельзя поступать! Я Князь Великий, а он что? Новгородский князь, да и то ещё без моего согласия в Новгороде княжить стал. Что, Нонне, так ли я говорю?

— Так, княже, так! — подтвердил арконский жрец. — Это ты хорошо придумал, если проучить его пожелал так: ты князь, ты всё можешь.