Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

Тит перешел на половину рабов. Комнатушки с простыми спальными тюфяками остались большей частью нетронутыми, в них не нашлось ничего ценного, что можно забрать или сломать. Из следующего помещения донеслось слабое шарканье. Титу пришло в голову, что в этой части дома могли укрыться воры или случайные бродяги. Он уже собрался позвать телохранителей, когда из-за угла выглянуло знакомое лицо.

Илларион.

Молодой раб сперва испугался, затем испытал облегчение, потом устыдился. Он бросился к Титу и упал на колени:

– Прости меня, хозяин! На следующий день, как ты ушел, в дом вломились. Мы ничего не смогли сделать, их было слишком много. Они убили телохранителей. Убили бы и меня, если б я не спрятался. Прошу, хозяин, не наказывай!

– Илларион! Конечно, я тебя не накажу. Но почему ты не явился в загородное имение и не сообщил мне новости?

– Хозяин, ты приказал мне остаться здесь. И я хорошо сделал, что послушался, потому что той ночью загорелся соседский дом. Я побежал и нашел вигилов, им удалось не дать огню перекинуться сюда. Пожар грозил вернуться, и я не мог уйти. Ох, хозяин, ну и страху я тут натерпелся – один, особенно ночью! Кругом сплошное зверство: людей убивают, мальчиков и женщин насилуют, страшные злодейства!

Тит поднял раба на ноги:

– Ты поступил очень хорошо, Илларион. Хвала богам, что ты жив!

В кладовке они нашли немного еды. Тит разместился с Луцием и Илларионом в саду. Однако при виде погубленной Венеры у него пропал аппетит.

Тит встал:

– Я лучше пройдусь. Один.

– Но так нельзя, отец! Возьми телохранителей, – возразил Луций.

– Нет, пусть останутся с тобой и Илларионом. Я римский сенатор, патриций и кровный родственник Божественного Августа. Меня не запугать настолько, чтобы я не смел прогуляться по родному городу без вооруженной охраны! – Тит миновал вестибул и вышел из дома.

Он принялся бродить по городу, поражаясь масштабу разрушений. В какой-то момент он безнадежно заблудился в прежде знакомых районах: улицы были полны мусора, ориентиры исчезли. На склоне Эсквилина ему встретился отряд вигилов, который тушил один из последних пожаров. Огнеборцы с головы до ног перемазались в грязи и саже и выглядели край не изможденными, но все равно трудились. Что за гнусная клевета – обвинить таких людей в поджогах и грабежах!

С началом сумерек небеса исполнились жуткой красоты: облачная пелена отразила мрачное мерцание догоравшего города и небо уподобилось огромному пестрому кровоподтеку над израненной землей. Рим напомнил чудовищно изуродованную красавицу. И все же, несмотря на увечья, он остался узна ваемым и любимым. Тит никогда его не бросит.

На Эсквилине, прямо над головой, высилась изящная башня, похожая на перст, указующий в небеса. Она находилась в садах Мецената, владении императора, где иногда жил Нерон; сады, похоже, избежали опустошения. В сумеречный час здесь было тихо. С башни донеслись звуки лиры и мужское пение. Голос был тонок и слаб, но до странного трогателен.

Песня повествовала о сожжении Трои – великолепнейшего из древних городов, прекраснее Мемфиса и Тира, обманом захваченного и спаленного греками дотла; Трои, откуда воин Эней бежал в Италию, где положил начало римлянам. Троя сгорела, теперь сгорел и Рим. Казалось, песня льется из полузабытого сна. Медленный перебор струн странным и жутковатым образом очаровывал.

Тит вдруг осознал, что голос принадлежит Нерону. Отступив и посмотрев вверх, Пинарий различил на башенном парапете фигуру в золоте и пурпуре, играющую на лире и взирающую на город. Молодой император вернулся в Рим, а нашел дымящиеся развалины Трои.

Нерон допел до конца. Музыка смолкла. Должно быть, он находился на парапете не один, потому что тишина сменилась негромкими аплодисментами и уговорами спеть еще. Нерон подчинился. Тит зачарованно слушал, но тут один из вигилов с черным от сажи лицом упер руки в боки и сплюнул.

– Нынешний пожар – самое страшное бедствие, что случилось с Римом со времен галльского завоевания, – буркнул он, – а чем занимается император? Распевает песенки. Неужто не улавливает настроения?

Тит не понял, о чем говорит вигил. Ему самому песня показалась невыразимо красивой, странной и загадочной, бесконечно грустной, но полной надежды. Отсутствие великого певческого дара не играло роли, душой Нерон был великим поэтом. Какой контраст он являл в сравнении с Кезоном, который смотрел на пламя и ухмылялся, как идиот. Нерон ответил элегией, от которой заплакали бы боги.

Глядя вверх и восхищенно прислушиваясь к каждому слову и каждой ноте песни императора, Тит стиснул в руке фасинум, радуясь возвращению талисмана. В ту минуту он чувствовал, что на него смотрят все предки – подобно богам, которые наверняка наблюдают за Нероном.

65 год от Р. Х.

Тит Пинарий стоял в вестибуле своего дома перед восковыми эффигиями предков. Жена и сын были рядом. Пока он переводил взгляд с одной маски на другую и почитал усопших, называя их поименно, Хризанта зажигала маленькие свечи, а Луций ставил по одной в каждую нишу. Никак у сына руки дрожат? Днем предстояли особенные события, и все семейство издергалось и переволновалось.

Тит радовался, что при бегстве из города забрал с собой эффигии; в отличие от других вещей, украденных или уничтоженных мародерами, маски предков были поистине незаменимы. Возвращение их в ниши стало первым шагом в восстановлении былого величия дома. Тит еще не нашел искусного ремесленника для починки напольных мозаик, ибо спрос на таких мастеров существенно возрос, но настенную роспись тщательно отчистили, разбитую статую Венеры собрали заново, склеили и закрасили так, что не осталось и следов варварства, а украденные и сломанные предметы мебели заменили. Тит даже нашел старинное складное кресло, почти идентичное Катонову. Ценой упорного труда и немалых затрат за месяцы, прошедшие после пожара, домочадцы постепенно вернулись к обычной жизни. Многим жителям Рима повезло меньше.

Тит позаботился о ликах предков, а они присмотрели за ним, тут он не сомневался. Благодарность стала одной из причин, по которым он почтил их в сей особенный день, когда император собрался оказать семейству Пинариев великую честь.

Тит надел сенаторскую тогу с пурпурной каймой. Облачился в тогу и сын, еще не успевший к ней привыкнуть. Жена нарядилась в лучшую столу из льна цвета охры с красивой вышивкой. Прическа соответствовала моде, заданной сказочно красивой юной женой императора, Поппеей Сабиной, и лицо Хризанты обрамляло множество завитых локонов.

Церемония почитания предков завершилась. Семейство удалилось в сад дожидаться положенного часа. Титу подумалось, что ни один цветок не сравнится красотой с Хризантой, и вновь испытал гордость за выбор, сделанный много лет назад. И никакие садовые ароматы не могли сравниться с благоуханием, которое распространяла его супруга.

– Ты пахнешь розовыми лепестками и молоком, – шепнул он ей на ухо.

Хризанта улыбнулась: