Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник - Юрий Вяземский

Вардий посмотрел на меня теперь не просто ласково, а с какой-то словно влюбленной нежностью и продолжал:

— Юл Антоний известным был циником. И я некоторое время не мог понять, зачем ему, Юлу Антонию, Голубок стал описывать такие подробности. Но потом поразмыслил и понял: только такому человеку, как Юл, Голубок мог описать свою плотскую страсть, которую, судя по всему, считал кощунственной по отношению к новой духовной любви, его охватившей к Мелании! Он выбрал именно Антония, чтобы очиститься… как своего рода отхожее место…

Я так себе объяснил и проникся еще большей любовью к моему нежному другу. Я старался его не тревожить, не задавать вопросов. Но когда мы встречались с ним взглядами, смотрел на него… Я взглядами решил признаваться ему в своей любви.

И он оценил мою преданность, перестал стыдиться меня и однажды признался:

«Милый мой Тутик! Мне в детстве было видение. Помнишь? Я когда-то тебе рассказывал. И потом несколько раз снились таинственные сны, в которых мне являлась вроде бы одна и та же девушка или женщина — Коринна. Я так ее стал называть… Так вот, когда я увидел Меланию, мне вдруг показалось, что где-то я уже видел эти жаркие влажные глаза и эти струящиеся волосы… Нет! Вроде бы нет, не она! Совсем иначе выглядела! И в то же время — как будто она, и никак я не мог перепутать!.. Понимаешь меня? Хоть ты-то должен меня понять!»

С нежностью глядя на меня, Гней Эдий все более оживлялся. И стал восклицать:

— Я его уже давно понял! Я всегда его чувствовал и понимал! Разве я мог обижаться, разве смел ревновать какую-то, в общем, чужую мне женщину к человеку, которым я с детских лет восхищался, дружбе с которым решил посвятить себя всего без остатка!.. Если я ревновал, то не к нему, а его — к Эмилию Павлу, к Юлу Антонию, с которыми он делился вместо того, чтобы делиться со мной! К той же самой Помпонии, сестре Макра…

— Кстати, о Макре, — вдруг спокойным и деловитым тоном сообщил Вардий, прерывая свои восклицания. — Он был в курсе событий. То есть знал, что его незамужняя сестра ночи напролет трепещет в объятиях Голубка. Но не вмешивался и не препятствовал. Хотя сестер своих любил, особенно младшую… И закон о прелюбодеянии уже три года назад был принят и стал применяться… От родителей, разумеется, тщательно скрывали, что их доченька утратила девственность и предается разврату с самым отъявленным римским повесой… Родители долгое время не догадывались… Но уже давно знала Анхария Пуга, могущественная покровительница и великовозрастная любовница нашего Голубка. Он, как я тебе рассказывал, ничего от нее не скрывал. Такой у них был уговор…

— Вмешалась Анхария! — снова воскликнул Гней Эдий и стал оглядываться по сторонам.

V. — То, что я тебе сейчас расскажу, — грязные сплетни и низкие измышления. Но нам без них не обойтись, — озираясь, почти шепотом продолжал Вардий, сев рядом со мной на скамью. — Августу в ту пору было лет сорок семь или сорок восемь — прости, я сейчас не буду точно высчитывать — лет было под пятьдесят. И злобные клеветники про него говорили, что он иногда развлекается с молодыми девицами. Их ему тайно поставляет Анхария Пуга. Отсюда, дескать, и влияние ее в высших сферах… Девиц он якобы часто менял. И никогда не держал в любовницах тех, кому исполнялось шестнадцать. Их удаляли от принцепса, щедро вознаграждали за прежние услуги, за будущее молчание и обычно сразу же выдавали замуж за какого-нибудь приближенного всадника или преданного банкира — то есть преданность их тщательно проверялась заранее, а приближение происходило после того, как они женились на отставленных девицах… Так злопыхатели говорили. Я лишь вынужден повторять их лживые россказни… Так вот, примерно за год до того, как Голубок воспылал любовью к Мелании, Август отдалил от себя и выдал замуж некую девицу… — Тут Вардий в очередной раз воровато оглянулся. — Нет, подлинного имени ее я до сих пор не могу назвать, потому что нынешний муж ее, ну очень, очень, поверь мне, могуществен и приближен. Причем не только к Отцу Отечества… Но прежний ее муж — между прочим, сенатор — попался какой-то то ли непонятливый, то ли неблагодарный. Жену свою он запер, как греки говорят, в гинекее, из дому не выпускал даже на праздники, а сам вовсю развлекался с игривыми вдовушками, развязными вольноотпущенницами и чуть ли не с субуррскими заработчицами. Наша девица год терпела его безобразия. А после через служанку пожаловалась Анхарии. Сенатора вызвали, отчитали и строго предупредили. Но я говорю: непонятливый. Жену он свою выпустил на свободу, но никакого внимания ей не уделял, продолжая тайно развратничать, а на пирах, когда случалось ему перепить, прилюдно унижал свою законную спутницу жизни, называя ее глупой, бесчувственной, холодной… Молодая супруга страдала. Все это видели. И тогда Анхария Пуга… Ну как? Догадался?!

Вардий снова пришел в возбуждение, вскочил со скамьи и, не дав мне ответить:

— Совершенно верно, юный мой друг! Анхария решила развлечь бедняжку и свести ее с Голубком! И, встретив ее в доме Анхарии, он сразу же был ослеплен ее красотой!

Альбина — так он ее прозвал.