Слезы Брунхильды - Жан-Луи Фетжен

Лето 580 г.

Несмотря на жару, Ледаст был одет в длинный черный плащ с капюшоном, который закрывал верхнюю часть лица. Рот и нос у него были замотаны платком, на руках были перчатки, на ногах — высокие сапоги. Редкие крестьяне, встречавшиеся ему во время его беспорядочной скачки прямо через пустые поля в окрестностях Суассона, испуганно крестились, думая, что мимо проезжает сама Смерть. Смерть, однако, уже побывала здесь. С самого отъезда из Тура Ледаст повсюду видел следы ее работы. Городской воздух был отравлен удушливым дымом костров, день и ночь горевших вокруг крепостных стен, — в огне сжигались жертвы чумы. В сельской местности мертвые тела просто сбрасывались в придорожные канавы и ручьи или свозились в леса. Порой Ледаст видел труп одинокого путешественника, лежавший прямо на дороге, чаще всего раздетый и обобранный до нитки, с перерезанным горлом или утыканный стрелами. Иногда это была целая семья, вырезанная разбойниками или солдатами, распростертая среди жалких остатков своего скарба, возле опрокинутой повозки. Ледаст видел даже чумных, очевидно выгнанных из своих городов и деревень, — они бродили по полям в надежде собрать немного колосьев на пропитание и порой находили целый брошенный урожай, который никто из крестьян не хотел или не мог забрать.

Впрочем, сейчас уже не находилось таких безумцев, чтобы путешествовать по дорогам. Ледаст и сам их избегал. Он взял с собой достаточно воды и съестных припасов, чтобы не останавливаться на ночлег вблизи людского жилья. Кроме этого, у него были при себе лук, дротик и топор; оружие он расположил так, чтобы оно сразу бросалось в глаза любому встречному. Ледаст спал всего по несколько часов в сутки, прямо в поле или в лесу, не разжигая костра. Если он замечал впереди отряд, то сворачивал в сторону. Со всеми этими предосторожностями путешествие в Берни получилось долгим, но сейчас до цели оставалось всего несколько лье через лес.

Ледаст прибыл в город к вечеру. Небо на горизонте заволокли тяжелые аспидные тучи. Что ж, по крайней мере, он избежал грозы.

Ледаст оставил коня возле портика и вошел во внутренний двор виллы. Кроме стражников у входа, никого не было видно. Двор был пуст. Никто из слуг не выбежал, чтобы увести его коня, — здесь, как и повсюду, опасались чумы. Поднялся ветер, разметав по двору сухую солому. Ледаст вошел в дом и невольно вздрогнул, заметив две темные фигуры, которые, казалось, грозили ему длинными палками.

— Не бойся, — произнес чей-то голос с другого конца зала. — Они просто заберут твою одежду.

Ледаст прищурился, чтобы различить своего невидимого собеседника в полусумраке зала. Но кто другой мог к нему обращаться, кроме хозяина этих мест?

— Ваше высочество, — произнес он, кланяясь.

Не отвечая, тот поднялся с места и, шагнув вперед, оказался в луче света. Ледаст снова поклонился, на сей раз, чтобы скрыть улыбку. Принц Хловис сильно изменился с тех пор, как они виделись в последний раз, семь лет назад. Это уже не был тот двенадцатилетний ребенок, который въезжал в Тур во главе своих войск с таким надменным видом, что это выглядело комично. Тот, кому действительно повиновались войска, был герцог Ансовальд, ехавший рядом с ним. Ансовальд и доверил Ледасту город, а также помог получить графский титул. Это было еще во времена старого епископа Эфрония, задолго до прибытия овернского пса[58]и до его собственной опалы… Прошлой зимой тот же самый Ансовальд сместил его по приказу короля и Фредегонды. Его отправили в изгнание, лишив всех титулов и денег. И все из-за каких-то мелких грешков… Дело было даже не в утаиваемых от короля податях, тех, которые Ледаст требовал от своего собственного имени, и уж, конечно, не в сирийских торговцах, которых его наемники грабили на улицах. Виной всему были постоянные жалобы епископа Григория на плохое обращение со священнослужителями базилики Святого Мартина. После очередной жалобы, Фредегонда, против обыкновения, не вступилась за турского правителя, и это его не удивило. Несмотря на ее приказ, все попытки покушения на Мерове не увенчались успехом. Хуже того, принцу удалось скрыться из города втайне от Ледаста — и этого Фредегонда ему не простила.

Да, все очень изменилось…. Он больше не был графом, а Хловис стал мужчиной. Пока Ледаст снимал верхнюю одежду и развешивал ее на протянутых шестах, у него было время рассмотреть принца. Тот был статен и хорошо держался — наряду с длинными волосами, это было свидетельством его королевского происхождения. Без сомнения, Хловис был силен. И умен, если решил его принять… Движения и мимика Хловиса говорили о порывистости его характера и едва скрываемом нетерпении. Он был бы хорошим королем…

Когда Ледаст наконец снял с себя все, кроме рубашки и штанов, он вопросительно взглянул на принца, и тот сделал ему знак приблизиться.

— Что они сделают с моей одеждой? — спросил Ледаст, садясь за стол напротив Хловиса.

— Сожгут, я полагаю. Не беспокойся, тебе дадут другую одежду. Итак, о чем ты хотел со мной говорить?

— Вы знаете об этом, ваше высочество. Вы получали письма от Рикульфа…

Хловис в упор взглянул на Ледаста, потом протянул руку к груде пергаментных свитков на другом конце стола. Рикульфу, священнику из Тура, понадобилось несколько месяцев, чтобы мало-помалу, не открывая сути своих истинных намерений, посвятить Хловиса в детали готовящегося заговора.

— Я собираюсь рассказать вашему отцу о тех речах, что ведет епископ Григорий против королевы, — начал Ледаст. — Эти речи оскорбительны и содержат серьезные обвинения…

— Тех, кто приносит дурные вести, редко награждают, — заметил Хловис, слегка улыбнувшись. — Ты закончишь свои дни на колесе, друг мой.

— Мне не нужна награда от короля. Я жду награды от вас, монсеньор.

Хловис перестал улыбаться, медленно склонился через стол к своему собеседнику и взял его двумя пальцами за подбородок.

— То, о чем я сообщу королю, наверняка вызовет у него гнев, — продолжал Ледаст, — но я рассчитываю на то, что вы направите его месть на истинных виновников.

— И что же такого ужасного ты собираешься ему поведать?

— Григорий распустил слух, что королева Фредегонда отдалась Бертраму Бордосскому накануне совета епископов в Париже, чтобы добиться от него осуждения Претекстата.

— И это правда?

— Что она стала любовницей Бертрама?

— Нет, это я уже знаю — по крайней мере, слышал об этом… Моя мачеха — шлюха и ведьма, так что мне об этом можешь не рассказывать. Не знаю, какой из ее ядов хуже — тот, которым она опоила отца, или яд ее проклятого лона! Отец болен ею, как недугом. И конечно, этого даже не замечает…. Однако мне трудно представить, чтобы епископ Григорий мог распускать подобные слухи, поэтому повторяю: это правда?

— Нет.

— Нет? И ты думаешь, он промолчит в ответ на клевету?