Ганнибал у ворот! - Ганнибал Барка

(3) Ничего не делайте поспешно и наобум; я предоставлю вам право вынести приговор каждому – пусть каждый получит то, чего стоит, (4) но не торопитесь дать волю своему гневу: думайте, главное, о своем благополучии и пользе. И хотя, полагаю, вы и ненавидите этих сенаторов, вы все же не захотите остаться вовсе без сената: (5) ведь у вас должен быть либо царь – само это имя внушает отвращение, – либо, как в свободном городе, – совет.

Вы должны заняться сразу двумя делами: убрать старый сенат и выбрать новый. (6) Я велю вызывать каждого сенатора особо и об участи каждого посоветуюсь с вами; как вы решите, так и будет. Прежде, однако, чем казнить преступника, назначьте вместо него новым сенатором мужественного и деятельного человека».

(7) Он сел, в урну бросили таблички с именами сенаторов; вынув чье-нибудь имя, Калавий приказал привести этого человека из курии. (8) Услышав имя, люди стали кричать, что это бессовестный негодяй, достойный казни. «Вижу, – говорил Пакувий, – как вы порешили о нем; назначьте же вместо бессовестного негодяя сенатором (9) хорошего и справедливого человека».

Сначала все молчали, не зная, кого бы предложить, (10) но затем, когда кто-то, преодолев смущение, назвал чье-то имя, тут же поднялся шум: (11) одни кричали, что они этого человека не знают; другие попрекали его низким происхождением и бесчестящей бедностью, грязным ремеслом или постыдным промыслом.

(12) Еще больше обвинений посыпалось на второго и третьего человека, предложенного в сенаторы; становилось ясно, что люди сенатором недовольны, а предложить вместо него некого; (13) не тех же, кого называли только затем, чтобы они слушали о своем позоре.

Все прочие были гораздо ниже и невежественнее упомянутых первыми. (14) Люди разошлись, говоря, что легче всего терпеть знакомое зло, и распорядились освободить сенаторов.

4. (1) Так Пакувий, убедив сенаторов в том, что они обязаны жизнью больше ему, чем простому народу, стал хозяином города уже с общего согласия – браться за оружие не пришлось.

(2) Сенаторы, забыв о своем достоинстве и свободе, стали льстить людям низкого звания: первые здоровались с ними, ласково приглашали их в гости, угощали отборными кушаньями, вели их дела в суде, всегда были на стороне простого люда, (3) будучи судьями, решали тяжбу так, чтобы угодить народу и расположить его к себе. (4) В сенате все шло так, словно там собрались на совещание не сенаторы, а городская чернь.

(5) Горожанам и всегда было мило жить, роскошествуя, и не только по врожденной порочности, но и потому, что вокруг – и на земле, и в море – было неиссякаемое обилие разных прелестей и приманок; теперь же угодливость знати и своеволие черни дошло до того, что всякая мера прихотям и расходам была потеряна.

Уже стали презирать и законы, и должностных лиц, и сенат, (6) а после каннского поражения стали пренебрегать даже властью римлян, которую прежде все-таки уважали. (7) Отпасть еще не собирались – знатные и влиятельные кампанские семьи были в свойстве с римлянами, (8) многие служили в римских войсках.

Связь была крепкой – триста знатнейших кампанских юношей-всадников, выбранных римлянами, отправлены были для охраны сицилийских городов^[318].

5.(1) Родители их и родственники с трудом уговорили сограждан отправить гонцов к римскому консулу. Он еще не прибыл в Канузий, его застали в Венузии, при нем было небольшое число плохо вооруженных солдат. Хорошие союзники его пожалели бы, горделивые и неверные кампанцы к нему отнеслись с презрением.

(2) Пренебрежение это еще увеличилось оттого, что он, ничего не скрывая, рассказал о несчастье римлян. (3) Когда после заявили, что сенат и народ кампанский скорбят о всякой беде римлян и пообещали все, что нужно для войны, консул ответил: (4) «Вы, кампанцы, велите требовать от вас все, что для войны нужно; вы соблюли приличие в разговоре с союзниками, но вы не учитываете нашего теперешнего положения.

(5) Что осталось у нас под Каннами? Или у нас что-то есть и мы хотим от союзников только чегото еще? Потребуем пехотинцев? А конница у нас есть? Нет денег? Только их нет? Судьба не оставила нам ничего, что было бы можно восполнить. (6) Легионы, конница, оружие, знамена, кони, люди, деньги, продовольствие – все погибло в день боя или на следующий день, когда мы потеряли оба лагеря.

(7) Вам, кампанцы, придется не помогать нам, а почти что воевать вместо нас. (8) Вспомните, как когда-то ваших перепуганных предков загнали в город враги и они боялись не только самнитов, но даже и сидицинцев^[319]. Мы приняли их под покровительство, защитили их под Сатикулой и почти сто лет^[320] несли ради них бремя войны с самнитами, то побеждая, то терпя поражения.

(9) Добавьте к этому: мы заключили с вами, сдавшимися, справедливый договор, сохранили ваши законы и, (10) наконец, большей части кампанцев дали то, что почиталось до каннского бедствия величайшей честью – римское гражданство^[321]. Кампанцы, вы должны считать приключившееся нашим общим несчастьем, думать о защите нашего общего отечества.

(11) Воевать придется ведь не с этрусками или самнитами, как в прошлом, когда, потеряй мы владычество, оно оставалось бы у италийцев. Нет, Пуниец, даже не уроженец Африки^[322], ведет с собой с края света, от берегов Океана, от Геркулесовых столпов^[323] солдат, не знающих ни законов, ни правил человеческого общежития, ни, пожалуй, даже человеческого языка.

(12) Этих людей, от природы зверски свирепых, их вождь превратил в совершенных зверей, строя мосты и плотины из человеческих тел, обучая – стыдно сказать – есть человеческое мясо^[324], к которому и прикоснуться грешно. (13) Видеть таких людей господами, получать законы и распоряжения из Африки и Карфагена, терпеть, чтобы Италия стала провинцией нумидийцев и мавров – кому из коренных италийцев это не отвратительно?