Мадемуазель Шанель - К. У. Гортнер

Бой был несчастен. По нашему молчаливому уговору он ничего не сказал, но все было ясно без слов по тому, как он быстро размяк рядом со мной и почти сразу уснул; судя по его одрябшим мускулам, в поло он не играл очень давно. Почти всю эту ночь я не спала, лежала тесно к нему прижавшись. К утру в голове у меня все встало на свои места, и я приняла это как неизбежное: так оно и должно быть. Впереди еще будут сомнения и испытания, будет время, и я пожалею о своей слабости, когда он долгие месяцы будет пропадать в Лондоне, у своих родственников, а я останусь одна. Я буду ненавидеть его и проклинать, но вынесу все. Других вариантов перед собой я не видела, разве что снова изгнать его из своей жизни, а этого сделать у меня уже не было сил. Один раз попробовала — ничего не вышло. Казалось, будто между нами ничего не произошло и ничего не изменилось.

Я была единственной женщиной, которую он любил по-настоящему.

* * *

Мися учуяла это сразу, как только я уселась за столик в «Рице», где она меня поджидала. Один только взгляд — и ей все стало ясно.

— Значит, вот оно как. Ты приняла его обратно. Я с самого начала знала, что так и будет.

Я напряглась в ожидании лавины ее предостережений, что он разрушит мой душевный покой. Я собиралась сказать ей, как, впрочем, и любому другому, кто осмелится задавать лишние вопросы, что это мое личное дело. К счастью, продолжила она на удивление мягко:

— Ну конечно, как не принять, ведь он ходил за тобой, как влюбленный мальчишка, а тебе, если честно, тоже без него плохо. — Она махнула в мою сторону чайной ложечкой. — Нет-нет! И не говори, что это не так! Это же видно невооруженным глазом. Ты же нас терпеть не могла только потому, что мы — это не он. Кокто рассказал мне, как ужасно ты выглядела, когда он приезжал к тебе на виллу… Я уж не говорю о том, как расстроилась, когда ты пригласила не меня, а этого хорька. Он сказал, что ты была похожа на привидение.

Интересно, подумала я, признался ли Кокто ей, что выдал мне ее тайную страсть. Почему-то я очень в этом сомневалась.

— Но не важно, — сказала она тоном судьи, оглашающего приговор. — Ты опять выглядишь как прежде, снова похожа на себя, а это самое главное. Если он делает тебя счастливой, я только рада. — Она замолчала, разглядывая меня из-под полей шляпы — моей, которую она изуродовала, добавив пучок подсолнухов из шелка, словно хотела стать ходячей рекламой одной из картин Ван Гога. — Ты же знаешь, я хочу только одного: чтобы ты была счастлива, дорогая моя. Я бы просто не перенесла, если бы ты считала меня хоть как-то повинной в твоих страданиях.

— Да, — отозвалась я, потянулась через стол и взяла ее пухлую ладошку. — Я знаю. И мне жаль, что так все случилось. Я была не права, не надо было так с тобой поступать.

Надо же, подумалось мне, я прошу прощения. Чудеса, да и только. Влияние Боя на мой нрав оказалось поистине целительным.

Она умиротворенно улыбнулась:

— Что он такого сделал, чем он тебя купил, что ты вернулась к нему? Присылал розы дюжинами, дарил меха и дорогие украшения? Нет, вряд ли ты на это купишься. Тебе на все такое всегда было наплевать. Тогда что? Ну рассказывай… рассказывай все.

— Вообще-то, — ответила я, прикуривая и подзывая официанта, — он подарил мне собак. — (Она уставилась на меня, раскрыв рот.) — Ну да, собак, Питу и Поппи. Очаровашки, честное слово.

— Это что, неужели…

— Нет-нет, не муфты, это настоящие, живые собачки. Правда… Прости, что я говорю тебе это… но они помочились на твои статуи.

Она захохотала во все горло, тряся животом и закинув голову, весело и искренне, а вслед за ней и я, мы с ней обе перегнулись пополам над столиком, так что жеманные и чопорные дамы, сидевшие в ресторане отеля «Риц», разом повернулись в нашу сторону и удостоили нас долгими взглядами.

— Собаки… — задыхаясь, прохрипела она, вытирая с глаз слезы. — Ну кто бы мог подумать, что так легко завоевать сердце неприступной Коко Шанель?

* * *

Бой проводил время со мной в Сен-Клу. Я отложила показ коллекции вечерней одежды; шелк оказался таким трудным для шитья материалом, что я решила вместо него заказать шелковое джерси разных оттенков, а также крепдешин, чтобы посмотреть, не будет ли лучше. Пока ткали и доставляли материал, у меня образовалось несколько свободных дней, чтобы как следует отдохнуть.

До полудня мы спали, завтракали на террасе, играли в теннис, отправлялись в долгие поездки на его новой машине — быстрой ярко-синей «бугатти» с откидным верхом, на которой мы мчались через холмы в сторону Парижа. Останавливались перекусить в бистро, гуляли, взявшись за руки, по набережным Сены, и скоро по городу пошел слух, хотя мы старались не афишировать наши отношения, что мы с Боем снова вместе, но нас это не волновало.

Думала ли я о том, что в Англии его жена сейчас нянчится с новорожденным младенцем? Нет, не думала, разве что жалела ее, но чувство было мимолетным, как и у нее в ту ночь в ресторане. Может быть, она идеальная жена, о которой мечтает каждый мужчина, пусть так, но сердце Боя она так и не завоевала. И хотя он, скорее всего, никогда с ней не разведется, жена она ему только по названию, как мать его детей.

Мне пришла в голову злорадная мысль — я даже из озорства высказала ее вслух, — не послать ли ей посылочку с моими последними моделями юбок и свитеров из шотландской шерсти, идеальный наряд, чтобы коротать долгие зимние вечера где-нибудь в поместье.

Бой сидел на террасе в плетеном кресле, закинув ногу на ногу. Он поднял голову и посмотрел на меня поверх газеты:

— Ты настоящий бесенок, Коко. Она ни за что этого не примет.

— Почему? Если верить последнему номеру журнала «Vogue», я лучший дизайнер одежды в Париже.

— Не выйдет, — сказал он. — Я уже пробовал. Заказал для нее в Биаррице все твои летние образцы. Она даже не взглянула. Все отдала сестре.

— Правда? — пораженно воскликнула я.

Да, такой женщиной можно было восхищаться, и еще мне очень импонировало то, что она чувствует во мне угрозу. А это значило, что беспокоиться мне нечего, ни в малейшей степени.

В октябре, на свадьбе Антуанетты и ее канадца, Бой был свидетелем. Подвенечное платье я сшила ей из не использованного для коллекции шелка, а чтобы шелк не провисал, скомбинировала его с кружевом. Антуанетта была вне себя от радости, она думала, что я благословляю ее. Но, увы, это было не так. Мне ее офицер показался угрюмым субъектом, а в его утверждениях, что он происходит из прекрасной семьи, я заподозрила наглый обман, но кто я такая, чтобы возмущаться? Антуанетта твердо стояла на своем, и кто бы что бы ни говорил, кто бы что бы ни предпринимал, уже ничего нельзя было изменить. Более того, к моему недовольству и раздражению, Адриенна, которая все еще жаждала узаконить свои отношения с Нексоном и пропускала сомнительные мечты моей сестренки через свои собственные, ее полностью поддерживала. Все кругом словно сговорились поскорее выдать Антуанетту замуж.