Фельдмаршал Манштейн. Военные кампании и суд над ним. 1939—1945 - Реджинальд Т. Пэйджет

Почти точно таким же непростым, как и отношение Гитлера к армии, было и отношение армии к нему. Гитлер уберег армию от угрозы ее существованию со стороны Рёма и его формирований СА. Фюрер аннулировал унизительные условия Версальского договора и восстановил величие Германии. Он широко раздвинул пределы возможностей для людей военной профессии. В беседе Манштейн отметил и другое, менее заметное достижение. Революция среднего класса, последовавшая за войной, развязанной кайзером, стала причиной бурного ожесточения в немецком рабочем классе. Создала социальную пропасть, разделяющую немецкий народ. В самом начале нацистской революции Гитлеру удалось ликвидировать это разделение. Внутри государства немецкий народ стал единым как никогда. В армии сложились товарищеские отношения между кадровыми и вновь прибывшими офицерами, что было достигнуто без каких-либо послаблений в дисциплине.

Гитлер возглавлял государство, солдаты приносили присягу фюреру. Для людей, подобных Манштейну, военная присяга – это важнейшая основа их кодекса чести. Гитлер приобрел со стороны армии ту долю мистического почитания, которая является наследственной привилегией государей. И совершенно непостижимым образом армия отделяла фюрера от партии, которую не любили, от жадности и хвастовства Геринга и от высокомерия провинциальных фюреров. Гитлер почти ничего не делал, чтобы препятствовать антагонизму между армией и партией, поскольку на таком разделении он и основывал свое правление. Вместо этого он искал способы усилить свою личную власть над армией.

Вначале Манштейн наблюдал явную и, более того, все возрастающую парадоксальность поклонения Гитлеру и осуждения нацистов. Сперва неприятие носило чисто внешний характер. Ему не нравились манеры партийцев – ни их внешний вид, ни персональное поведение членов партии. Особенно Манштейна оскорбляла вопиющая жадность Геринга, поскольку Геринг был пруссаком^[9] с претензиями на благородное происхождение и огромным самомнением. Его шокировали манеры местных партийных функционеров, но на этой стадии он успокаивал себя мыслью, что так исторически сложилось, что революция всегда выплескивает на поверхность как отбросы общества, так и идеалистов, и надеялся, что время избавит страну и нацию от подонков.

С течением времени его внутренние разногласия только усугубились. Для тех из нас, кто верит в Иисуса как Христа Спасителя, может показаться странным сочетание военного гения с глубоким религиозным чувством, но это не такая уж редкость. Из нашей британской истории достаточно вспомнить Оливера Кромвеля (английский государственный деятель и полководец, руководитель Английской революции XVII в. – Пер.), Дугласа Хейга (британский военный деятель. – Пер.), Эдмунда Алленби (английский фельдмаршал. – Пер.) и Бернарда Лоу Монтгомери (британский фельдмаршал (1944), крупный военачальник Второй мировой войны. – Пер.). Фон Манштейн – протестант-лютеранин, и он разделял искреннюю веру в подлинное существование Бога. Я никогда не забуду одно высказывание Манштейна, когда мы говорили о войне:

«Самым страшным временем для меня был Крым. В течение нескольких месяцев я знал, что единственное, чего не хватало русским, чтобы уничтожить меня и мою армию, – так это достаточной компетентности в военном деле. Я знал, что стало с теми, кто попал к ним в руки. Я сам видел умерщвленных раненых.^[10]

Вам может показаться странным, поскольку вы считаете, что мы выполняли дьявольскую работу, и, возможно, в этом правы, но тем не менее это правда, что я тогда испытывал некое непостижимое чувство того, что нахожусь в руках Господа, и без этого чувства я никогда не смог бы сохранить выдержку. Если бы я знал о бесчинствах СД,^[11] то не смог бы продолжать действовать, поскольку потерял бы поддержку Господа».

Мы долго беседовали, и Манштейн, казалось, погрузился в воспоминания, разговаривая больше с самим собой, но слова его произвели на меня столь сильное впечатление, что почти дословно отпечатались в моей памяти. Я не пытаюсь показать, что понимаю это отношение, но я полностью уверен в его искренности.

Манштейна серьезно беспокоила религиозная политика нацистов, но она проявлялась лишь постепенно. Для начала появилось клоунское неоязычество Геринга и Розенберга, которое никто не воспринимал слишком серьезно, однако вмешательства в дела церкви не имели места. Религиозные гонения нарастали постепенно, и всегда под личиной политических, как противоположных религиозным репрессиям. Например, только с 1942 г. католикам вроде гаулейтера Вагнера было приказано выбирать между партией и их верой, при этом священники основных конфессий оставались в немецких воинских частях до самого конца.

Нацистские гонения на религию были скорее незаметно подкрадывающимися, чем резко кардинальными. К примеру, они выглядели менее очевидными, чем те, что совершались некоторыми антиклерикальными правительствами Франции; менее очевидными, но более эффективными и значительно более безнравственными, поскольку были направлены не только против вероучения, но и против моральных принципов христианства. В гитлерюгенде (в котором состояли только юноши. Для девушек был создан Союз немецких женщин) дети впитывали в себя доктрину куда более возбуждающую, чем христианство, которое они все еще формально изучали в школах. Школьных учителей принуждали к политическому конформизму, что год от года все более очевидно входило в противоречие с религией, которую они порой все еще продолжали преподавать. Пасторы и священники были вынуждены пойти на политический компромисс со злом, что подрывало саму моральную основу их веры. Нацисты преуспели в разрушении самой сути, а не формы христианства, поскольку их подход был не прямым – их действия можно было почувствовать, а не определить, и поэтому им было сложно противостоять. Верующий человек стал обособленным и склонным искать уединения. Так случилось и с фон Манштейном. Происходящее только укрепляло его в вере, и он успокаивал себя тем, что атеизм Французской революции в результате закончился восстановлением церкви и государства. Он и не подозревал, что является не просто свидетелем конфликта с церковью, а духовной революции.

Хотя фон Манштейн был осведомлен и обеспокоен религиозными гонениями нацистов, он мало что знал о расовых гонениях.^[12] Он знал, что евреев подталкивают к эмиграции и что на них распространяются законы об ограничениях на профессию. А когда это коснулось армии, Манштейн рискнул своей карьерой, чтобы выступить с протестом. Он полагал, что это очередная хулиганская выходка нацистов. Манштейн ничего не знал о концентрационных лагерях и жестокостях, творившихся в них. Лагеря были изолированы и охранялись отборными головорезами СС. Освобожденные из них не осмеливались рассказывать о своих испытаниях. Существовала строжайшая цензура. За пределами Германии нам было многое известно из рассказов бывших заключенных, покинувших страну. В самой Германии об этих ужасах знали очень немногие.