Иван Грозный и Стефан Баторий. Схватка за Ливонию - Витольд Новодворский

Преследование же целей посторонних, чуждых предмету спора, делало роль папского посла и вовсе трудной, ибо ставило его в позицию, далекую от той, в которой должен быть настоящий посредник, думающий только о примирении интересов враждующих сторон и относящийся к этим интересам совершенно объективно. Желая поскорее достичь своей цели, Поссевино советовал полякам прекратить осаду Пскова, толкуя, что, затягивая ее, они раздражают Ивана, вследствие чего примирение может не состояться. Полякам он хвалил Ивана, заявляя, что в нем нет ни капли той жестокости, о которой толкуют люди, и удивлялся тому порядку, который господствует у него в войске, ставя таким образом в упрек Баторию неурядицы, происходившие в его лагере. Короля он убеждал поспешить заключить почетный мир, пока это еще возможно, и в конце концов возбудил в нем основательное подозрение, что интересуется более обращением царя в католичество, чем посредничеством. В письмах к Ивану, наоборот, папский легат самыми мрачными красками рисовал положение русских. Храмы разрушены или обращены в конюшни, святые образа преданы пламени или поруганию; всюду валяются человеческие трупы, господствуют грабеж и насилие; опустошенные поля зарастают лесом. При этом для описания происходящего в королевском лагере Поссевино не жалел превосходных слов. Царь едва ли верил иезуиту, потому что от своих гонцов он получал о положении Батория совершенно иные известия.

Подобного рода тактика совершенно лишила Поссевино доверия обеих сторон. Дошло до того, что Замойский возненавидел легата и прямо называл его превратнейшим в мире человеком и давал ему иные нелестные эпитеты. Не верили Поссевино и русские. Послы Ивана обвиняли его в пристрастии. «А стоит, государь, Антоней, — так писали они царю, — с королевы стороны, говорит с литовскими послы на съезды в одни речи». Все это сообщило роли Поссевино особенный характер. Он явился не третейским судьей, на решение которого отдают предмет спора и приговору которого охотно подчиняются, а лишь примирителем происходивших столкновений.

Переговоры начались 13 декабря, но Поссевино встретился с московскими послами раньше. На его заявление о том, что Баторий требует всю Ливонию, послы сказали, что это требование чрезмерно. Они утверждали, что Ливония с сотворения мира принадлежала московским государям, что уступка всей ее территории невозможна и что Баторий должен удовольствоваться только частью ее. В Пскове запасов на пятнадцать лет, и ему не взять этой крепости. Войско у короля наемное, служит из‑за денег, а казна его истощается. Пусть поэтому берет то, что ему предлагается, потому что в ином случае может не получить и той доли Ливонии, которая ему теперь уступается.

Поссевино постарался убедить русских изменить свою позицию, но безуспешно. Замойский, со своей стороны, увещевал послов Речи Посполитой не отступать ни на йоту отданной им инструкции и требовать без каких‑либо условий всей Ливонии. Иван, по его мнению, принужден будет уступить ее, потому что находится в критическом положении: шведы взяли уже Нарву, добывают Вейсенштейн, осадили Пернов, да Псков, стоит полякам и литовцам проявить выдержку, перейдет в их руки.

В таком настроении приступали враждующие стороны к переговорам о мире: та и другая сторона рассчитывала на стесненные обстоятельства противоположной и надеялась при помощи их добиться большей выгоды для себя. Исход переговоров, следовательно, зависел от самообладания противников, от того, кто кого в этом отношения пересилит. Поэтому можно было предвидеть, что переговоры затянутся. Так в действительности и случилось.

Местность, куда съехались послы для совещаний, была до такой степени разорена, что нельзя было найти даже кола, чтобы привязать лошадей. Послы собирались на заседания в жалкой хижине самого примитивного устройства: дым из печи выходил через двери и окна, и сажа падала на платье людей, находившихся в помещении. Съестных припасов негде было достать, и приходилось довольствоваться теми, которые привезли с собой. Московские послы запаслись всем в изобилии, в отличие от посольства Батория, которому приходилось экономить еду. Кроме того, русские поселились не в Запольском Яме, а поудобнее, вблизи его, в Киверовой Горе, чем опять‑таки поставили себя в более выгодное положение.

Столкновение между сторонами произошло уже на первом заседании по поводу посольских полномочий. Московские послы имели обыкновенную верительную грамоту, свидетельствовавшую только о том, что они посланы на съезд для заключения мира и что имеют право говорить и вершить дела от имени царя^[137]. Послы Батория сочли это недостаточным; у них появилось опасение, что, когда дело дойдет до решительного момента, московские послы сошлются на недостаточность своих полномочий и обратятся за новой инструкцией к своему государю, а тот поставит новые условия, — одним словом, произойдет то, что случилось на переговорах в Вильне. Поэтому, сославшись на свою верительную грамоту, дававшую полные полномочия, они потребовали, чтобы и московские послы представили такую грамоту. Полагая, что такая грамоту у московитов есть, но они ее скрывают, Поссевино припомнил им письмо, в котором Иван объявлял ему, что отправляет послов с совершенными полномочиями. Но князь Елецкий со товарищи стояли на своем — что грамота у них такая, какую издревле московские государи давали обыкновенно своим послам. Спор обострился еще более, когда московские послы стали протестовать против участия в заседании Христофора Варшевицкого, которого королевская грамота не называла в числе послов. Так в бесплодных прениях прошел целый день. В конце концов поляки прервали заседание и уехали к себе на квартиру, заявив, что более не видят смысла вести переговоры, поскольку они лишены твердого основания. Это была, конечно, только угроза. На следующий день они снова явились. Спор был улажен следующим образом. Каждый из московских послов дал присягу, что они получили верительную грамоту, подобную той, что всегда выдавались московскими государями.

Таким образом, совещания возобновились; но обмена верительными грамотами не было; что же до Варшевицкого, то с молчаливого согласия московитов он был оставлен на совещании.

Поссевино предоставил право первого голоса послам Батория как представителям стороны победившей, предлагая им выставить свои условия заключения мирного договора. Князь Збаражский тут же заявил, что уступка русскими всей Ливонии — это условие ведения самих переговоров и что в противоположном случае они, королевские послы, отказываются от дальнейших совещаний. Русские принялись горячо протестовать. Следуя инструкции, данной царем, к уступке той части Ливонии, о которой Иван сообщил Баторию через Поссевино, когда папский легат был в Старице, они прибавили теперь только один город Говью. По этому поводу произошли сильные прения. Та и другая сторона понимала, что противник имеет полномочия сделать большие уступки, и старалась выведать, в чем они именно состоят; послы Батория направляли все усилия к тому, чтобы узнать, смогут ли русские, по своей инструкция, уступить всю Ливонию или нет. Чтобы вызвать их на откровенность, они, по совету Поссевино, первые начали незначительно уступать, заявив, что король соглашается вывести свои войска из московских областей, потом уменьшили сумму за издержки на ведение войны и, наконец, согласились вернуть четыре крепости: Остров, Красногород, Келий и Воронен. Маневр увенчался до некоторой степени успехом.