Парижские тайны царской охранки - Валериан Агафонов

В ответ на это мы ему возразили, что деньги нам пока совершенно не нужны, и что этот вопрос нас меньше всего интересует.

Следуемые нам деньги мы сможем получить впоследствии, так как мы взялись за исполнение поручений не по материальным расчетам, а из побуждений политического характера, как революционеры. Ввиду этого мы настаиваем на скорейшем свидании с кем-либо из их среды с целью продолжения других дел и установления связей на этот предмет. Все это делается потому, что средства сообщения теперь затруднительны, время идет, а каждый день ожидания только тормозит дело.

Разговор этот произвел на полковника Бисмарка очень выгодное впечатление, и он сказал, что вновь обо всем телеграфирует в Берлин.

При таких обстоятельствах мы расстались вторично. Ввиду неопределенного проживания я уехал, сказав «Шарлю», чтобы последний дальнейшие действия вел самостоятельно и лишь в крайнем случае в добывании агентурных сведений обращался за помощью к нам, — в моем лице, — и ни в каком случае не соглашался ехать для переговоров, если таковые последуют, в Австрию или Германию.

Я думаю, что немцы несомненно наводят справки по делу взрыва моста и что после этих справок к нам могут отнестись в лучшем случае как к шантажистам, а в худшем — вплоть до самых неприятных последствий, но в интересах розыскного дела, преследуя исключительно надежду добыть хоть какие-нибудь полезные сведения при таком положении, можно было бы рискнуть доказывать немцам, что их агентура не осведомлена и сведения не верны, так как взрыв мастерской на Охтенском заводе произведен только благодаря нам, и что в доказательство этого мы можем, находясь в Швейцарии, непосредственно связать немцев с нашим товарищем-революционером, служащим в конторе Охтенского завода, который устроил взрыв на заводе и может организовать более мощные взрывы и дать немцам полное объяснение всего, что их может интересовать там.

Исполнение такого утверждения для немцев можно было бы осуществить, поместив в контору Охтенского завода какого-либо агента полиции, который нами мог бы быть указан как наш товарищ-революционер.

Такой вымысел дал бы возможность обнаружить немецких агентов, находящихся в России, если бы таковые обратились к указанному нами им лицу».

Из других донесений как Литвина, так и самого Долина видно, что переговоры с немцами проходили не только в Берне, но и в Константинополе, где представителем немцев являлся некий Бернштейн, причем разговоры велись не только о взрыве на Охтенском заводе и моста, но и о взрыве черноморского дредноута «Мария». Из бумаг заграничной агентуры видно, что Департамент полиции через Красильникова запретил Долину и Литвину входить в переговоры с немцами об организации каких бы то ни было взрывов и разрешил лишь переговоры об организации стачек и забастовок. Исполнил ли это приказание Долин, неизвестно; известно лишь, что по этому делу он ездил два раза в Россию: первый раз — вместе с Литвиным и вернулся вскоре после смерти подполковника Эр-гардта; «при второй поездке, — сообщил нам на допросе Красильников, — участие Литвина было признано нежелательным, и все дело было передано военной разведке…».

«В России, — продолжал Красильников, — у «Шарля» был произведен обыск, как мне известно от вице-директора Департамента полиции Смирнова; что «Шарль» руководился лично материальными мотивами в деле с немцами, меня не удивляет: эта сторона у него была сильно развита».

Как бы то там ни было, Охтенский завод пострадал от взрыва, дредноут «Мария» взлетел на воздух, Долин покончил свою жизнь самоубийством, а в одном из русских банков у него оказалось несколько десятков тысяч рублей…

О контрразведке, которая была поручена Красильниковым французским гражданам Бинту и Самбену, имеется в архиве заграничной агентуры громадное число документов, сам же Бинт показал следующее:

«С момента объявления войны на меня была возложена специальная миссия — организовать доставку сведений, шпионаж и контршпионаж при помощи швейцарцев, говорящих по-немецки, которых я должен был направлять со специальными поручениями в Германию и Австрию. Я дал подробнейшие сведения о лагере около Гамбурга, где немцы обучали около восьмисот молодых финляндцев (фамилии многих из них я сообщил), которые предназначались для формирования офицерских кадров в случае финляндского восстания против России, которое немцы хотели поднять; все мои доклады давали очень полные указания о положении организации тыла, народных настроениях, ценах на продукты и так далее. В Скандинавии, главным образом в Стокгольме и в Бергене, было также организовано собирание нужных сведений и контршпионаж при помощи преданных агентов из шведов и датчан; вся эта организация в Скандинавии работала очень хорошо под управлением г-на Самбена… Между прочим наш агент несколько раз видел г-на Протопопова — министра внутренних дел в гостях у немецкого министра в Стокгольме…

Я очень много поработал по организации всех этих предприятий, работал я из-за патриотизма, я рисковал своей свободой, я два с половиной месяца сидел в Швейцарии по предварительному заключению и был освобожден только ввиду моего болезненного состояния…

Один из моих лучших швейцарских агентов — Брейзинер после семи поездок в Германию и в Австрию был в восьмой раз арестован в Австрии и умер после девяти месяцев предварительного заключения в тюрьме в Карлсруэ; другой мой швейцарский агент И. попал в швейцарскую тюрьму за контршпионаж, и я тщетно просил для него хотя бы маленького вознаграждения…».

В заключение гражданин Бинт просит Временное правительство за свою 36-летнюю службу назначить ему пенсию вместо 400 франков в месяц, следуемых ему за первые 25 лет, — 500 франков…

Другой французский агент — Самбен показал, что во время настоящей войны ему было поручено организовать шпионаж и контршпионаж в Скандинавии главным образом по следующим вопросам: «собрать сведения о немецкой деятельности в Швейцарии и Финляндии, имеющей целью поднять сепаратистское восстание против России; собрать сведения о немецком шпионаже в Стокгольме и на русско-шведской границе (Торнео — Хапаранда) и наконец о незаконной торговле русскими кредитными рублями, производившейся через Торнео при содействии некоторых русских чиновников. Благодаря своим связям я мог представить много докладов по всем этим вопросам; и наконец я пригласил в Стокгольм очень обстоятельного человека, говорящего по-шведски, который сумел привлечь к этому делу нескольких лиц, оказавших нам большие услуги, состоявшие главным образом в разоблачении нескольких германских шпионов…».

За свои заслуги в области военного шпионажа заведующий заграничной агентурой Красильников получил чин действительного статского советника. Этим и кончается эпопея заграничной агентуры…

Мы проследили историю этого почетного учреждения с первого момента его зарождения; мы присутствовали и при первых неумелых попытках старого повстанца и царского шпиона Корвин-Кру-ковского, и при гениально-провокаторских махинациях шпиона и дипломата Рачковского, его верного сподвижника, провокатора от рождения и действительного статского советника царской милостью Абрама Гекельмана-Ландезена, в крещении Аркадия Гартинга; мы видели, как росла мощь заграничной агентуры, а слава ее достигла апогея и в русских, и в заграничных «сферах»; как ее вожди, борясь с революцией и «разлагая партии» провокацией, не упускали случая влиять и на международную политику Российской империи; наконец после разгрома революционных сил мы вошли в 1909 год, в последний, спокойно-деловитый период истории заграничного отделения российского шпионско-инквизиционного института, носившего официальное название министерства внутренних дел. Как мы уже видели, в этот период заграничная агентура занималась почти исключительно «освещением» революционеров, оставляя на будущее, казалось уже недалекое, более определенные провокационные задачи. Но разразилась революция и смела с пути не только все расчеты охранников, но и династию, и весь государственный строй, на котором они держались.