Ушкуйники Дмитрия Донского. Спецназ Древней Руси - Юрий Щербаков

– Ты будешь счастлива, сестра!

«Да, я буду счастлива! Счастлива, как ни одна ханская дочь или сестра, которых, не спросясь, отдавали высокородным мужьям и которые так и не испытали блаженства растаять в руках любимого. Пускай радость будет короткой, словно полет стрелы, но все равно дай мне испытать ее, о всемилостивейший и милосердный!»

– Завтра после вечерней молитвы магрш Сабиржан-бей передаст тебя в надежные руки.

«О да! Ничего нет надежней рук любимого урус-медведя. Надежней и нежнее… И сейчас кажется, что не трепетное касание платка-заговоренки овевает всю ее жарким огнем, а ласковая ладонь Поновляй-батыра…»

– Позволишь ли взять с собою рабыню, о справедливый?

– Урусутку? Дозволяем. Прощай, сестра.

Вслед за выросшим, будто из‑под земли, женоподобным кизлар-агази, хан, все такой же надменно-важный, двинулся к покоям младшей жены, которой выпал нынче счастливый жребий помочь господину стряхнуть с плеч груз государственных забот…

Караульному нукеру Усману снился дивный сон: пышногрудые гурии теснились круг него, и сквозь прозрачный муслин их одежд он видел все дивные изгибы тел ласковых красавиц, со сладостью вдыхал аромат их кожи, дивно схожий с запахом розовых лепестков, грудами лежащих в райском саду. Гурии взмахивают крылами, поднимая в воздух мириады невесомых частичек, которые вонзаются вдруг в лицо тысячами ледяных иголок. Лица луноликих гурий нежданно вытягиваются, превращаясь в собачьи морды. Они скалят зубы, хрипло лают на Усмана, потом взвизгивают жалобно и умолкают. Нукер силится разлепить глаза, смеженные сном. Но пробужденье хуже лютого кошмара.

Неведомая сила валит его с ног, скручивает руки за спиною, вбивает в глотку вонючую тряпку вместях с доброй пригоршней снега. Потом его поднимают, и краем глаза Усман с ужасом видит у собственного горла синеватую сталь кинжала. Яростный шепот смертным ужасом шевелит волосы под лисьим малахаем:

– Закричишь – зарежу!

Рот Усмана освободили от колючей ветоши, но ледяное жало прижалось вплоть к нежной впадинке меж ключицами, где бьется главная жилка жизни человеческой.

– Сколько нукеров в доме?

– Пятнадцать.

– Киличей там?

Усман кивнул, пересохшая глотка напрочь отказывалась служить дрожащему хозяину.

– Его возок?

В ответ охранник опять согласно затряс головою.

– Сейчас ты постучишься в дом, – вступил второй голос, и от его звука Усман вздрогнул, будто конь от удара плети, – скажешь, что принесли тайную весть для киличея. Иди!

На неверных ногах охранник перебрел через двор, едва не споткнувшись сначала о собственное копье, опершись на которое так сладко дремал он еще пять минут назад, а потом о недвижные тела двух сторожевых псов, пронзенных стрелами… Вьюжная темень за его спиною хрипло дышала ему в затылок, и нукер, вспомнив вдруг, кому может принадлежать страшный голос, испугался до смертной истомы в членах. Безжалостный любимец хана, злокозненный изменник Поновляй-бей ожидал сейчас от него исполнения своей воли!

И это была последняя связная мысль Усмана, ибо едва ругающийся спросонья непотребно Саид распахнул дверь, что-то лопнуло оглушительно в бедной голове охранника, и полетел он стремительно в недосмотренный сон, в нежные объятия райских гурий… Но недолго пришлось пребывать ему в заповедных чертогах в одиночестве, ибо скорая смерть – Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний – пришла и к юзбаши Саиду, не успевшему даже заполошенно взвизгнуть на пороге собственного дома, и к захваченным врасплох кокордынским нукерам. Немного погостила еще в тварном мира лишь душа Токтамышева киличея, задержавшись на короткий срок, надобный, чтобы вытрясти из нее все суетные земные тайности.

Аллах, милостивый и милосердный, лишь он ведает о том, встретились ли назавтра души правоверных с бесплотными тенями безбожных разбойников, посмевших посягнуть на дворец высочайшего султана, оплота веры и благочестия. Может, дух Зла – огнедышащий Иблис – сразу утащил их в свое подземное царство?

А вот Поновляев и Зульфия все-таки встретились. Скрипят-поскрипывают полозья мягкого возка на ледяной волжской дороге, и, забывши обо всем на свете, растворясь без остатка в горячке любви, летит навстречу лютым вьюгам неведомой судьбы долгожданное человеческое счастье. И, обмирая в объятиях любимого, царевна шепчет, как заклинание:

– Будь что будет! Ля хавла!