Дикая тишина - Рэйнор Винн

Луна, белая и тускнеющая, почти полная, еще висела в небе, которое начало расчищаться от облаков. С засохшего дуба за домом ухнула сова – в последний раз перед тем, как отправиться спать на весь день. В саду уже опали остатки яблоневого цвета и на месте цветов появились завязи крохотных плодов, наполняя воздух легким ароматом лета. Я сидела на упавшей яблоне и следила за отверстиями в дереве. Никаких признаков жизни. Тогда я разложила на стволе письмо. Их приходило множество. Кто только мне не писал.

Первые письма мне принесли через несколько месяцев после выхода «Соленой тропы» в твердой обложке, но когда напечатали тираж в мягкой обложке, они начали приходить каждую неделю. Письма от людей, чьи жизни повернули не туда и разрушились, от людей, которые потеряли дом, семью, бизнес. Письма от больных и умирающих, от тех, кто боролся с болезнью и боялся не за себя, а за то, как без них справятся их родные. Письма от тех, кто пытался жить без своих любимых. И во всех этих посланиях звучала бесконечная забота о Моте, беспокойство о нем и неизменная надежда на лучшее. В каждом письме, которое я открывала, были слова сострадания и сочувствия, предложения помощи и жилья. Я вдыхала их все без разбора, каждый конверт укреплял мою вновь обретенную веру в людей. Но это письмо отличалось от всех остальных.

Приглашения выступить где-нибудь приходили со всех сторон. Новые сцены, все новые люди. Каждый раз, как мне в лицо ударял свет и я слышала первый вопрос, меня охватывал страх. Но когда я после выступления общалась с людьми, которые выстраивались в очереди, чтобы подписать у меня книгу, страх исчезал. Оставались только истории – о прожитых жизнях, потерянных любимых, походах, изменивших судьбу. Но в этих очередях происходило и кое-что еще. Не с теми, кто терпеливо ждал с книжкой в руках, а со мной. Пока я раз за разом ставила свою подпись среди птиц, летящих по форзацу, рассказанные мне истории соединялись с моей собственной в одно целое, полное надежд, страха, травм и боли. Это были чувства такие же таинственные, как само человечество, такие же древние, как скалы, по которым мы прошли с Мотом, часть сложной ткани бытия. Но эти же чувства объединили нас в коллективную силу, которая мягко отодвинула диван от стены и помогла маленькой девочке выйти на свет.

Между деревьями шел Мот с кружкой чая в руках. Он пробирался среди участков высокой и скошенной травы, мимо упавших ветвей и пышно цветущей крапивы, покрытой бабочками, возникшими из ниоткуда – в утреннем свете они тысячами вылуплялись из коконов и гроздьями висели над колосками осеменившейся травы. Воловий глаз – наверное, самая распространенная бабочка в Великобритании, маленькая, бледно-коричневая, с оранжевым пятнышком на каждом крылышке, окаймленном белой полоской. Воздух буквально покоричневел от них – наглядная иллюстрация того, как резко разрастается популяция этих питающихся злаками бабочек, если трава успевает простоять достаточно долго, чтобы завязались семена.

– Что ты тут делала? Я хотел приготовить на завтрак тосты, но решил сначала тебя найти.

– Ждала.

– Чего?

– Мотылька.

– Ты ждала мотылька? О чем ты вообще?

– Это такой мотылек, у которого личинка развивается пять лет, и, по-моему, в этом дереве как раз живут его личинки.

– То есть ты планируешь сидеть тут пять лет?

– Если придется.

– Давай лучше просто пойдем позавтракаем, пока чайник не остыл.

Намазав тосты маслом, я разложила последнее письмо на столе перед собой и прочла его Моту, прерываясь на то, чтобы укусить бутерброд. «…Я знал, что на этой неделе меня арестуют, так что я заранее искал книгу, чтобы читать ее в камере, и ваша показалась мне именно той, что нужна…»

– Я точно не уверена, но кажется, он пишет о том, как взял с собой дикую природу в замкнутое пространство. Знаешь, когда я думаю об этом сегодня, мне кажется, что я писала вовсе не про природу.

– Я так не считаю. В твоей книге много уровней, она идеальна для книжных клубов, больничных посещений и побегов из тюрьмы. Если ты писала не о природе, то о чем же?