Двенадцать минут любви - Капка Кассабова

Эндрю Грехем-Йолл когда-то назвал Буэнос-Айрес городом, «преисполненным вожделения», и впервые, возможно, из-за моего собственного состояния передо мной открывается темная сторона Буэнос-Айреса. В сумерках на улицы выползает что-нибудь зловещее — например, портовый смрад или грязная тень. В своем легком платьице я прогуливалась по Коррьентес (Коррьентес, триста сорок восемь…). Мужчины похотливо глазеют и бормочут, к счастью, я не понимаю их слов. Стоп, на самом деле понимаю!.. Невидимые руки со всех сторон тянутся ко мне, и я не могу понять, смущает меня это или возбуждает. На всякий случай ускоряю шаг, постоянно оглядываясь назад. Город тонет в ярких красках, из каждой двери доносятся звуки танго. Я смотрю на табличку с названием улицы и понимаю, что в поисках милонги Kiss на улице Риобамба давно уже бреду в неверном направлении. Что я вообще делаю, приехав на танго без туфель?

— Два дня здесь, а уже не понимаю, что происходит, — поделилась я с Эндрю за чашечкой убийственного кофе. Его борода побелела, и он походит на пророка.

— Тебе следовало бы уже знать, что Буэнос-Айрес — приглашение к неверности во всех видах декларируемой любви, к нарушению любых правил и принципов…

— На танго это не распространяется.

— Правильно, на танго нет. То есть по крайней мере за что-то ты держишься.

— За танго и любовь.

Он смотрит на меня и отечески гладит руку. Он уже дважды разведен.

— Вот и славно, моя дорогая. Пошли. Где ты на этот раз остановилась?

Остановилась я в дешевом, дрянном отеле Dawn of San Telmo с вечно темными комнатами, в которых витает запах старой мебели и влажных ботинок. Но долгосрочные постояльцы слишком заняты танго, чтобы волноваться по пустякам — даже в случае отсутствия воды из-за взорвавшейся трубы. Наблюдая за здешним мирком, я впервые осознаю, насколько серьезна и чревата последствиями охватившая всех танго-лихорадка.

Заправляет в гостинице пышнотелая местная девушка по имени Зорайда, поистине помешанная на танго. Она любит задумчиво откинуться на скамье в общей кухне и поедать конфеты, словно наложница в захудалом гареме. Я поинтересовалась, как часто она танцует.

— Пять, шесть, семь ночей в неделю, — зевнула аргентинка. — Танго-зомби, жить без танца не могу, только в нем я полностью выражаю себя.

Каждые несколько недель или месяцев Зорайда переезжает в освободившийся номер; в танцевальной комнате она дает частные уроки. В горизонтальном положении на скамейке она выглядит как колобок, но в вертикальном, на танцполе, превращается в нимфу.

— Всегда хочется, чтобы мужчина тоже раскрывал свою индивидуальность. Когда две личности по-настоящему связаны, случается волшебство. А когда нет — фигня какая-то. От танго нельзя устать: никогда не знаешь, что тебя ждет: золото или мусор.

На кухне гости из Турции, Швейцарии, Голландии, Австралии и Канады пьют чай, обсуждают шаги в танго и расписания милонг. Все недосыпают, слишком много танцуют, в глазах лихорадочный блеск. Здесь царит настоящая эпидемия, все кашляют, и прежде чем я узнаю об этом, успеваю подхватить вирус.

Всю следующую неделю дрожу под тонким одеялом в своей девичьей постели. Келья моя расположена наверху, и добираться приходится по крутой железной лестнице. В поле моего зрения осыпающиеся стены, а за окном плывет небо. То ли бабье лето, то ли теплая зима. Мимо моей комнаты движется многоязыкий поток. Реальность сменяется забытьем и наоборот. Только приглушенная музыка, доносящаяся из студии в любое время дня и ночи, напоминает о том, где я. «Мечтать и ничего больше» — неотвязно звучит вальс. Кто-то, наверное, репетирует. Это напоминает мне строки: