Галерея аферистов. История искусства и тех, кто его продает - Филип Хук

Чтобы стать маршаном и торговать сложным современным искусством во Франции конца XIX в., требовался характер, то есть упрямство, нечувствительность к обидам и уколам и умение ценить необычное. Амбруаз Воллар, приехавший в Париж в 1887 г. в возрасте двадцати одного года, был аутсайдером, чужаком, уроженцем колоний. Он вырос в отдаленном уголке империи, на острове Реюньон в Индийском океане. Может быть, происхождение сделало его особенно восприимчивым к новому искусству? Он был высоким, неуклюжим и решительным вплоть до несокрушимого упрямства, к тому же он с легкостью подмечал смешное и нелепое в людях и всегда стремился ошеломить, обидеть и разрушить чужие планы. Возможно, благодаря всем этим чертам он сложился как маршан, готовый идти на битву ради художников, которых большинство зрителей полагало безумцами.

Нельзя сказать, чтобы Воллар прибыл в Париж с намерением сделаться торговцем картинами. Его отправили в столицу изучать право, однако вскоре он обнаружил, что больше всего ему нравится рыться на прилавках с подержанными гравюрами и рисунками на набережных Сены. Он бросил юриспруденцию и поступил приказчиком в фирму «Юньон артистик», которая специализировалась на продаже признанных Салоном художников, вроде Эдуарда Деба-Понсана, неутомимо живописавшего пригожих пейзан на фоне приветных ландшафтов в естественном пленэрном освещении. Впервые Воллар увидел картину Сезанна в лавке папаши Танги, пожилого оборванца, симпатизировавшего коммунарам и покровительствовавшего новым художникам, поскольку «ему было угодно видеть в них мятежников, вроде самого себя», – как впоследствии напишет Воллар. Воллар осознал, что Сезанн ему куда ближе Деба-Понсана, и в 1893 г. решился на самостоятельную карьеру, открыв собственную, довольно убогую, галерею на рю Лаффитт, где вознамерился продавать современное искусство. По его словам, его галерея стала чем-то «вроде места паломничества всех молодых художников: Дерена, Матисса, Пикассо, Руо, Вламинка и прочих». Однако на первой крупной выставке у себя в галерее он показал рисунки и эскизы Эдуарда Мане, которые добыл у его вдовы. Интересно, что увлечение Воллара современным искусством началось, как и у Дюран-Рюэля, с восхищения Мане. Однако чем-то вроде откровения стало для него творчество Сезанна, которому он посвятил знаменитую персональную выставку в ноябре 1895 г.

Мы не знаем, что именно пронеслось в сознании Воллара, когда он впервые увидел картину Сезанна, но сам он описывает свои ощущения как «coup à l’estomac».^[19] Он пережил озарение, иногда нисходящее на тех, кто созерцает совершенно новое, поразительное, чудесное искусство. Если пережившие озарение – торговцы предметами искусства, им тотчас становится ясно, что делать. Вот художник, которого они будут всячески популяризовать, продвигать и эксплуатировать. Выставка Сезанна, устроенная Волларом у себя в галерее, включала либо работы, купленные на распродаже имущества папаши Танги, который скончался в 1894 г., либо те, что он приобрел непосредственно у художника, с которым познакомился в Провансе. Он был неколебимо убежден в том, что Сезанн гениален и что он непременно должен покупать его картины. Следующие десять лет, до самой смерти художника в 1906 г., Воллар владел настоящей монополией на его рисунки и картины. Не только маршан восторгался живописцем, но живописец – маршаном. «Рад слышать, что Вам нравится Воллар, он серьезен и вместе с тем искренен», – писал Сезанн художнику Шарлю Камуану в феврале 1902 г. Если же говорить о Волларе, «Сезанн был величайшей страстью его жизни», – сообщает Гертруда Стайн. В общей сложности более трети работ Сезанна рано или поздно прошли через руки Воллара.

Он также покупал и выставлял произведения Ван Гога. А с Гогеном, переселившимся в Океанию и жившим там едва ли не в нищете, он заключил договор, который давал ему исключительное право продажи, однако был чрезвычайно невыгоден для живописца. «Он выставляет только работы молодых, – одобрительно говорил Писсарро. – Полагаю, именно этого малоизвестного маршана мы так долго ждали, он любит только живопись нашей школы…»