По следам "Турецкого гамбита", или Русская "полупобеда" 1878 года - Игорь Козлов

К утру 1 (13) сентября итоги третьего штурма Плевны стали складываться в целостную картину горечи и позора. У тех, кто проливал кровь за редуты, горечь жгла сердца от вида огромных и бессмысленных потерь. Позор терзал их души от осознания бездарности командования, упустившего реальный шанс добиться успеха — тот шанс, который дали ему Скобелев и его отряд. «Войска поняли, — вспоминал А. Н. Куропаткин, — что их самым неосмысленным образом посылали на убой, причем старшие начальники лишь изредка наблюдали, как войска гибли в разрозненных неумелых попытках осилить турок»^[325].

Тем временем в главной квартире русской армии среди этих самых «старших начальников» возобладала крайняя растерянность. На военном совете 1 (13) сентября в присутствии Александра II обсуждался только один вопрос — отступать или оставаться под Плевной. Большинство присутствовавших уклонялось высказываться однозначно, хотя явно склонялось к отступлению. Пессимистический настрой задавал сам главнокомандующий. Он еще вечером 31 августа (12 сентября) схлестнулся по этому вопросу с военным министром Д. А. Милютиным. Великий князь посчитал текущую кампанию проигранной и во избежание худшего сценария — турецкого наступления — предложил «заблаговременно отретироваться».

По сути, главнокомандующий снимал с себя ответственность за судьбу армии. В этом смысле показательна его аргументация собственной позиции. Обоснование отступления, по мнению великого князя, — это предвидение «худших случайностей». Однако «если государь прикажет нам рискнуть, не отступать и остаться на месте, то я готов исполнить приказание государя, и стоять мы будем, но могущие быть последствия не принимаю на себя»^[326]. Что тут скажешь? Хорош главнокомандующий!

Решительно против отступления высказался Милютин. К нему присоединился Левицкий, который, как бы в оправдание своих недавних грубейших просчетов, нашел в себе мужество твердо и аргументированно выступить против отступления.

Николай Николаевич принялся откровенно демонстрировать свое недовольство Зотовым за его «нераспорядительность и бездействие», но, как человек совестливый, он не мог не чувствовать личной огромной вины за провал штурма, за тысячи бесцельно загубленных воинов русской армии. «Как видно, я неспособен быть воеводой! — почти на грани нервного срыва обращался главнокомандующий к военному министру. — Ну и смени меня, пойду заниматься коннозаводством»^[327].

Безволие и нерешительность на войне скрыть невозможно. Постоянные же апелляции Николая Николаевича к присутствию государя лишь оставляли у многих современников неприятный осадок подозрений: великий князь не прочь переложить свои грехи на плечи царственного брата. Зотов был прав, когда незадолго до своей смерти в 1879 г. писал, что «государь был ни при чем, когда великий князь отказал снять с позиции части… чтобы развить успех Скобелева»^[328]. И это притом, что все знали — генерал Скобелев после Ловчи ходил в любимчиках у главнокомандующего. Но зотовское замечание рождает логичные вопросы: а кто предлагал снять части с позиций? и действительно ли нашелся тот, кто, наплевав на тупую установку «есть резервы — есть поддержка», предложил организовать помощь Скобелеву иным путем — маневром сил?