Аппетит - Филип Казан

Я бы предпочел иметь два или три дня, чтобы перевести суть Тессины на бумагу, но такой роскоши у меня не было. Поэтому я быстро набросал контур длинными стремительными штрихами. «Не колебаться, Нино. Не давать линии застревать», – сказал бы Филиппо. Я поймал переходы рубашки: где она свободно свисает мягкими складками, где прилегает к выступу бедра или разглаживается на округлости груди, колена. Потом ноги, стопы, руки, кисти – грубо и приблизительно. Только потом я очертил шею и смутный овал там, где должно быть лицо.

Лицо… Я был к этому не готов, пока нет. Я сделал наскоро кое-какие поправки в драпировке рубашки; маэстро сам должен знать, что здесь понадобится, но чуть больше внимания не повредит – он еще и поблагодарит за это, разве нет? В общем, я убедился, что у него не возникнет сомнений, как расположены груди девушки по отношению к маленькой складке внизу живота, с которой спадала белизна сорочки, чуть касаясь курчавых волос под ней.

– Это, должно быть, очень подробный эскиз, – пробормотала Тессина.

Я почувствовал, что краснею, и кашлянул, скрывая смущение. Однако кашель отстал не сразу, а когда он прошел, я поднял глаза и увидел, что Тессина по-прежнему стоит в идеальной позе. Только глаза блестят.

– Именно это и требуется маэстро, – примирительно сказал я.

Потом посмотрел на то, что нарисовал. Боже правый! Я быстро смазал несколько линий и добавил еще больше, размывая почти обнаженную фигуру – фигуру с поразительно прекрасными грудями, с ногами, вибрирующими от упругой энергии, но совершенно без лица. Мысленно лихорадочно перекрестившись, я одел Богоматерь и продолжил работу, ожесточенно сосредоточившись на ступнях. Я вырисовал их добросовестно и тщательно.

С руками все получилось легко – я умею рисовать руки, потому что Филиппо заставлял меня работать над ними снова и снова, веля делать наброски моих собственных кистей, его, моей матери, пока они не оживали. Руки Тессины нарисовать было просто: легкие, изящные и гладкие. Мне не приходилось беспокоиться из-за мозолей, распухших суставов или возраста. Я закончил первый большой палец и три других, когда Тессина кашлянула. Я неохотно поднял взгляд, потому что прятался за бумагой, пытаясь казаться спокойным и деловым.

– Мне нужно в уборную, – прошептала она.

– Иди, иди! – ответил я слишком уж громко, отмахнувшись от нее.

Я смотрел, как она медленно и аккуратно идет, чуть покачиваясь, к крошечной комнатке, где, как я уже выяснил, имелась дыра, выходящая над маленьким вонючим закутком между домами: там росла крапива, валялись груды гнилых отбросов, костей животных и блестящих смоляных куч дерьма. У стены громоздился труп свиньи, сине-желтый и раздутый вдвое. Оттуда и шел всепроникающий скверный запах. Фыркнув при воспоминании о нем, я добавил немного грязи у Тессины под ногтями.

– Можно мне посмотреть? – Она вернулась.

– Нет! То есть пока нет, – отозвался я. – Суеверие. К тому же у тебя нет лица.

– Ты такой основательный, Нино Латини. И у тебя уже почти закончился уголь.

– Не совсем.

Однако вокруг моих ног уже валялось изрядное количество огрызков.

– Не шевелись, пожалуйста, – добавил я, как настоящий профессионал.

– У тебя все лицо в угле, – заметила она.

– Значит, удачно сложилось, что я рисую тебя, а не наоборот, правда? – огрызнулся я.

– Все в порядке? – вопросила тетя Маддалена.

Она сидела за щербатым столиком, прижав к носу платок, намоченный в венгерской воде[14], и читала псалтырь, но я знал, что она все время одним зорким глазом следит за племянницей.

– Да, да! Просто сломал угольную палочку.

Я случайно поймал взгляд Тессины и залился краской. Недоумевая, каким дьявольским чудом моему дяде удавалось делать и заканчивать хоть какую-то работу, я снова начал трудиться над левой рукой Тессины.

Вскоре после этого мы прервались на обед. Ноги были закончены, руки почти – я завершу их, когда сделаю лицо, чтобы придать эскизу некоторое единство. Мы с Обезьяной вышли поискать харчевню, оставив Тессину с теткой, которая принесла с собой корзинку с едой. Весь день уйдет на то, чтобы нарисовать лицо Тессины, и я не представлял, как собираюсь с этим справиться.

Но в итоге это оказалось нетрудно. На самом деле время прошло даже слишком быстро. Едва я прикоснулся новой угольной палочкой к бумаге, в памяти всплыл очищенный образ Тессины, и уголь словно сам собой принялся чертить весь свет и тени, светотень, совершенство ее губ, тонкий пушок, почти невидимый, кроме как на свету, который мерцал у нее на лбу… Я нашел вкус, понял я. Вкус и аромат Тессины, не во рту, а на бумаге. Это было открытие, сделанное мной на кухне, где неприглядная смесь зелени, мяса, порошков пряностей и масла или воды встречается с алхимией огня и объединяется, чтобы одарить тебя, повара, чем-то сильно отличающимся от смеси составляющих. Так произошло и с рисунком. Когда он был закончен, на полу уже лежали очень длинные тени, а глаза у меня слезились.

– Вот, – сказал я. – Теперь достаточно.

Тессина потянулась – я не смотрел, не мог вынести вида того, что шелк делал на ее коже, – и пошла вперед. Я услышал резкий вздох тети Маддалены, но Тессина проигнорировала его. Она подошла ко мне, и я отступил с ее дороги, услужливо, почтительно. Она ничего не сказала, но смотрела на эскиз очень долго. Она дышала – я нет. Мой взгляд метался по рисунку, находя все, что мне стоило бы сделать. Тетя поскребла спинку стула и многозначительно покашляла. Тессина повернулась ко мне. Вся непринужденность оставила ее, вся веселость. Она переводила взгляд с меня на эскиз и обратно. Открыла рот, как будто собираясь что-то сказать, и я вспомнил маленький промежуток между ее передними зубами. Все исчезло: рисунок, комната, доски под моими ногами. Словно огромная молния ударила в студию Козимо Росселли. Остались только мы двое, Тессина и я, висящие в золотом пространстве, в облаке золотых пылинок.

В этот момент тетя схватила ее за руку – совсем не ласково. Я отступил и поклонился, уставясь на черные кончики собственных пальцев. Когда я поднял голову, тетя уже увела Тессину в дальний угол. Наконец я перевел дух, и в мой нос вползла нить какого-то запаха. Соль, лимон, розовая вода, уксус, корица… Это был призрак Тессины, кружащийся в пространстве там, где она только что стояла. Я вытер лицо руками, зная, что они оставляют черные полосы, но мне было все равно. Обезьяна прокрался к мольберту. Я отвернулся, чтобы не смотреть на него, но Тессина стояла ко мне спиной – лишь белая тень в тенях.

– Это хорошо, – сказал Обезьяна.

– Да? – спросил я, едва понимая, о чем он.

– Мм… Лучше бы ты придал ей чуть больше… – И он изогнул пальцы так, что его ладони превратились в двух перевернутых крабов, хватающих воздух.