Миниатюрист - Джесси Бёртон

– Это Отто недоглядел, – словно прочитав ее мысли, говорит Корнелия, глядя на открытую клетку.

– А где он?

– Вышел, – отвечает Марин вместо служанки.

– Он ведь не любит выходить из дома.

Марин встречается с ней глазами.

– Петронелла, мне жаль, что так случилось, но птица – не лучший вариант домашнего питомца.

– Не вам судить! – огрызается Нелла, чувствуя, как наворачиваются горячие слезы. Всем наплевать на то, что Пибо пропал! Кажется, одному Отто нравились его выкрики и клекот. Не иначе как Марин выкинула его на милость снежной зимы и голодных чаек. Какая яркая мишень для жадных клювов пернатых убийц! Это была бы месть в ее духе – за то, что Нелла осмелилась вынести клетку из кухни. Она сразу же непонятно почему невзлюбила Пибо, безобидное существо с необыкновенным опереньем. Чужую собственность.

Неужели Нелла никогда больше его не увидит? Но балки пусты, не слышно ни голоса, ни хлопающих крыльев. Пибо был последней ниточкой, связывавшей ее с родным домом, и вот он улетел от нее поверх крыш, не ориентирующийся в пространстве, быстро замерзающий. Эта стужа была для него смертельна. Убежав к себе, Нелла зажимает рот, чтобы не разрыдаться.

– Прости, – давится она в ладонь. – Прости меня.

«Я вытяну из нее всю правду!» С досады она пнула шкап и тут же пожалела об этом: чуть не выбила большой палец. Вынув из игрушечной комнаты куколку своей золовки, она зажимает ее в кулаке. На нее смотрят ничего не выражающие глаза. Нелла распахивает окно. Леденящий воздух врывается в дом, и у нее перехватывает дыхание. Она грозит кулаком небу, имея в виду золовку, которую отправила к облакам вслед за ее жертвой, прежде чем Марин грохнется на лед и ее унесет течением в открытое море.

– Где он? – вопрошает она канал и сама поражается этому выплеску ярости. Прохожие остановились и задрали головы. Тут она замечает удаляющуюся светлую голову среди серовато-коричневых и красных капоров, широкополых черных шляп и харлемских теплых шалей, в которые женщины прячут подбородки и которые они намотали вокруг шей, точно шерстяные нитки на шпульки. Неллу зазнобило – то ли от стылого воздуха, то ли от выглянувшего из-за облаков солнца. – Постойте! – кричит она, высунувшись из окна. Кулак раскрылся, и куколка Марин просто лежит у нее на ладони. – Кто вы?

Бросив куколку на пол, она выскакивает из спальни, летит по коридору, сбегает с лестницы. В холле увлеченные беседой Марин и Корнелия поворачиваются в ее сторону.

– Что ты делаешь? – спрашивает золовка, видя, как она открывает дверные засовы. – Останови ее, Корнелия.

Служанка переводит взгляд с одной госпожи на другую, и на ее лице появляется страдальческая гримаса.

– Почему мне нельзя выйти? Я увидела…

– Я не позволю устраивать публичный спектакль. Я слышала, что ты сейчас кричала. По-твоему, это портовый кабак?

– Там женщина, которую мне надо увидеть.

– Какая еще женщина?

Нелла мучается с засовами.

– Корнелия, ты так и будешь стоять? – возмущается Марин. – Мне только скандала не хватает…

Поздно. Нелла уже выскочила из дома.

– Простудишься! – несется ей вслед.

Толпа рассеялась, и она бегает взад-вперед, отчаянно высматривая блондинку. Остановилась перевести дыхание. Идти домой неохота, поэтому она быстро направляется по Вийзельстраат к Старой церкви. Обратиться с молитвой о возвращении любимца. Нелла отдает себе отчет в том, что ее беспокоит не столько судьба мужа, сколько судьба попугая. Что ж, Пибо значит для нее больше. Она засовывает руки поглубже в карманы юбки. Йохан вполне способен сам о себе побеспокоиться, разве нет? Вопрос повисает без ответа. Ей хотелось бы так думать, но что-то в образе жизни Йохана говорит о том, что именно он нуждается в их защите.

Отмахнувшись от неприятных мыслей, она идет мимо нового высокого здания мэрии в сторону площади Дамбы. Колокола Старой церкви обливают малиновым звоном обледеневшие крыши домов. Малые, числом четыре, высокими голосами возвещают о грядущем рождении Святого Сына, а большой басистым голосом Создателя как бы поддерживает их снизу. Пахнет вареным мясом, а прямо напротив церкви дерзко выросла винная лавка. Если пастор Пелликорн гоняет виноторговцев, то рядовые амстердамцы благосклонно поглядывают на козлы, просевшие под тяжестью огромного чана с вином.

– Жалкая личность, – бросает кто-то. – Это ведь гильдия распорядилась, чтобы весь день торговали.

– Господь превыше гильдий, друг мой.

– Вот и Пелликорн так считает.

– Не переживай. Гляди! – Мужчина показывает спрятанные под полой две фляжки с горячим красным зельем. – С апельсином.

Они удаляются в не столь целительный квартал, чему Нелла только рада. Поймав на себе пристальный взгляд пастора, она отводит глаза. Сейчас ей пригодилось бы пальто, да и в церкви немногим теплее. Она озирается. Большинство сидений вокруг кафедры свободны, а двум-трем прихожанам, возможно, просто некуда пойти. Обычно служба собирает большую паству, и каждый молится у всех на виду.

К своему удивлению, она вдруг обнаруживает Отто в парчовом пальто хозяина и надвинутой на глаза конической черной шляпе. Склонив голову, он молча шевелит губами: не то молится, не то дает обещание. Он словно не в себе. Руки дергаются, тело напряжено. Что-то удерживает ее от того, чтобы подойти, было бы неправильно встревать в такую минуту. Вновь ощутив потусторонний холодок, она оборачивается и лихорадочно скользит взглядом по скамьям, а затем вверх по беленым стенам к потолку со старыми фресками. Эта женщина где-то рядом и наблюдает за ней!

Она идет через неф к алтарю. За спиной орган разражается такими утробными звуками, что у нее все внутри содрогается. И в это время заблудший кот, спасаясь от холода, пролезает между ножек стула и вот уже скребется лапами по могильным плитам. Нелла не любит орган, предпочитая ему тихие переборы лютни и виолы или тростниковую легкость блок-флейты. В органе же есть что-то назойливое, громоподобное, какая уж там святость. Он уводит ее от духовного, хотя считается, что орган открывает сердца и впускает в них силу Господню. Нелла затыкает уши, у нее закружилась голова.

Кто-то трогает ее за рукав, и она оборачивается, ожидая наконец увидеть таинственную женщину, которая ей расскажет, чего от нее хочет. Но это Лийк, похудевшая со дня их последней встречи, такая бледная в своих лисах и соболях.

– Мадам Брандт, – говорит она. – Счастливого Рождества.

– Спасибо, мадам. Я пришла… помолиться.

Взяв Неллу под руку, Лийк потянула из воротника одну из лисиц. При всей своей набожности она в отличие от Марин, кажется, вовсе не стесняется демонстрировать предметы роскоши.

– Или присмотреть за ним? – она показывает пальцем на сидящего Отто. – Мудрая мысль. А то в нашем городе его съедят заживо. Но что это с ним? У него такой растерянный вид. Что у вас вообще происходит? Слуги разгуливают средь бела дня. – Она заразительно хохочет, а у Неллы сжимается горло. – Бедняжка, вы совсем замерзли. Хотя бы в святом месте человек должен немного согреться! – Она туго обертывает лисицу вокруг Неллиного горла. От меха веет промозглым холодом, а от Лийк фруктовой помадкой.