Русский бунт. Все смуты, мятежи, революции - Лин фон Паль

20 июня 1605 года первый «царевич Димитрий», поддержанный армией и вливавшимся в нее народом, вошел в Москву. Привезенная из монастыря Мария Нагая принародно признала в нем своего сына. Других доказательств уже не требовалось. 30 июля Дмитрий был торжественно венчан на царство.

Но многие, кто был приближен к Дмитрию и служил ему, понимали, конечно, что он – не чудом спасшийся царевич. «На престоле московских государей, – пишет Ключевский, – он был небывалым явлением. Молодой человек, роста ниже среднего, некрасивый, рыжеватый, неловкий, с грустно-задумчивым выражением лица, он в своей наружности вовсе не отражал своей духовной природы: богато одаренный, с бойким умом, легко разрешавшим в Боярской думе самые трудные вопросы, с живым, даже пылким темпераментом, в опасные минуты доводившим его храбрость до удальства, податливый на увлечения, он был мастер говорить, обнаруживал и довольно разнообразные знания. Он совершенно изменил чопорный порядок жизни старых московских государей и их тяжелое, угнетательное отношение к людям, нарушал заветные обычаи священной московской старины, не спал после обеда, не ходил в баню, со всеми обращался просто, обходительно, не по-царски. Он тотчас показал себя деятельным управителем, чуждался жестокости, сам вникал во все, каждый день бывал в Боярской думе, сам обучал ратных людей. Своим образом действий он приобрел широкую и сильную привязанность в народе, хотя в Москве кое-кто подозревал и открыто обличал его в самозванстве. Лучший и преданнейший его слуга П. Ф. Басманов под рукой признавался иностранцам, что царь – не сын Ивана Грозного, но его признают царем потому, что присягали ему, и потому еще, что лучшего царя теперь и не найти. Но сам Лжедимитрий смотрел на себя совсем иначе: он держался как законный, природный царь, вполне уверенный в своем царственном происхождении; никто из близко знавших его людей не подметил на его лице ни малейшей морщины сомнения в этом. Он был убежден, что и вся земля смотрит на него точно так же».

Новый царь сразу же разрешил свободный въезд и выезд из государства, облегчил экономическое положение крестьян, стал бороться с казнокрадством и мздоимством, помиловал всех, кто был схвачен за организацию против него заговоров, в том числе и Василия Шуйского, которого даже приблизил к себе. Он стал писать себя не «великим князем» или царем, а императором, что не понравилось русским и еще больше не понравилось за границей. Прежние договоренности о передаче Польше ряда западных русских земель он тоже отменил.

И все же многое из того, что он делал и как себя вел, не нравилось московитам. И бояре использовали это недовольство для создания нового заговора, во главе которого, как и раньше, встал помилованный Дмитрием Шуйский. Из Москвы снова стали расходиться грамотки, что Дмитрий – не настоящий царь. Далеко на юге тут же взбунтовался Илейка Муромец, провозгласивший себя несуществующим сыном царя Федора Ивановича, «царевичем Петром», в самой Москве был открыт заговор Андрея Шерефетдинова, за которым стоял все тот же Шуйский. Дмитрий, боясь подосланных убийц, окружил себя гвардией из иностранцев. Насколько Дмитрий оказался неприемлем для московского боярства, говорит тот факт, что бояре отрядили к польскому королю гетмана Жолкевского и слезно умоляли в своем письме забрать поскорее их царя Дмитрия и посадить на московский трон королевича Владислава!