Мировая история в легендах и мифах - Карина Кокрэлл

Цезарь резко сел на кровати. И громко спросил:

— Эй, кто там прячется? Карлик уже был. Кто теперь послан меня попугать? Великан?

Гобелены еще раз шевельнулись, и на середину спальни вышел… Марк Юний Брут.

Сын. Бледный. Безоружный.

— Не пугайся. И никого не зови. Прости за ночное появление здесь. Но дело — слишком важное…

Цезарь рассмеялся, хоть смех и получился напряженный:

— «Не пугайся!» Об этом можешь не беспокоиться. Немного разочарован — да! Гораздо предпочительнее было бы увидеть вместо тебя какую-нибудь прокравшуюся ко мне тайком влюбленную сенаторскую женку. И как ты сюда пробрался? — весело, словно о чем-то забавном, спросил он.

— Это нетрудно. Ты распустил стражу, своих испанцев^[101], а рабы спят крепко.

— Зачем ты пришел?

— Чтобы сказать тебе: я решил тебя помиловать.

Видно было — эту фразу он заготовил заранее.

— Помиловать? Меня?

— Ты приговорен к смерти. Это случится завтра, во время заседания, в театре Помпея.

Цезарь смотрел на Брута задумчиво и разочарованно, словно не слышал или не слушал его слов, а отвечал своим мыслям:

— Нет, кровь и вправду ничего не значит…

— Мать сказала мне все… Я здесь именно поэтому, потому что… кровь.

Брут произнес это так, словно у него болели зубы. Цезарь выглядел рассеянным.

— Ты что-то сказал… о театре Помпея?

— Ты приговорен. Тебя казнят завтра, в театре Помпея. Если не примешь помилование. Из моих рук. И не бежишь из Рима.

Цезарь смотрел весело.

— Ты предлагаешь мне — бежать из Рима. И кто же приговорил меня? Сенат? — Он даже хохотнул.

— Истинные граждане Республики.

— О, это очень серьезно!

— Не смей насмехаться!

— Хорошо, не буду: даже при этих тусклых лампах видно, как ты бледен. Еще бледнее, чем при Фарсале. Ну-ну, успокойся. Это ты прислал мне сюда урода с запиской? — Цезарь широко улыбнулся. — Чтобы поселить во мне страх или хотя бы беспокойство?

Брут посмотрел недоуменно. Видно было, что он не понимал, о чем речь.

— Ну ладно, не ты, так кто-нибудь другой из ваших болтунов и любителей театральных фарсов, это не важно.

— Цезарь, ты должен прямо сейчас отбыть из Рима. Прямо сейчас. Я не хочу становиться отцеубийцей.

— «Цезарь»? Твой язык так никогда и не повернется назвать меня отцом? Даже когда никто не слышит?

Брут молчал.

— Как знаешь! Похвально, что ты привык отдавать долги: жизнь за жизнь. Моя кровь изредка все-таки делает в тебе свое дело. И каков же приговор? За что меня собираются… э… э… казнить?.. — Слова истекали сарказмом.

— За убийство.

— Вот как? Я ведь помиловал в Фарсале всех своих прежних врагов.

— Ты убил Республику, — сказал Брут спокойно, печально и твердо.

Цезарь отмахнулся — небрежно, словно от назойливой мухи:

— Прошу тебя, не надо этих поэтических оборотов и актерских фраз. Ты не Деций Лаберий, актера из тебя не выйдет. Как, впрочем, и писателя… м-да… Я убил Республику? Я усилил ее: сейчас на сенатских скамьях, благодаря мне, девятьсот сенаторов против шестисот прежних. Настоящий боевой легион!

— Именно. Твой легион. Это не Сенат Рима. Это — готовые резать за тебя глотки бывшие центурионы и выдвиженцы из цизальпинских варваров, наскоро обучившиеся латыни и нарядившиеся в тоги, как шуты. Всем они обязаны только тебе. Они привыкли к твоим окрикам. Они не знают, что такое противоречить диктатору. Это — не Сенат. Тебе не нужен настоящий Сенат. Тебе нужны писцы, назначение которых — оформлять все предложенные тобой законы, без дискуссий и рассуждения. Все знают: ты готовишься к новой войне. Нетрудно догадаться: если Юпитер даст тебе в ней победить, вот тогда ты и потребуешь титул царя. И по-настоящему наденешь красные сандалии, и устроишь себе настоящую коронацию, а не фарс, как тогда, во время Луперкалий! Ты губишь все, чем Рим мог гордиться. На стенах моего дома и на колоннах храмов Форума пишут: «Ты спишь, Брут?» И рисуют погребальные костры, на которых сжигаются слова «Республика» и «Закон». Не говори, что ты не видел этих рисунков на стенах Рима! Народ тебя ненавидит…

Цезарь молчал. И выглядел удрученным, хотя для этого была совсем другая причина.

Брут, глядя на него, смягчил тон:

— Почему ты делаешь это, зачем губишь все, что еще оставалось в Риме достойного…отец? Зачем отбрасываешь нас назад, к варварам, превращаешь в безгласых варваров?

Цезарь засмеялся:

— Ты повторяешь одно и то же слово дважды. Признак плохого стиля. Кстати, давно собирался тебе сказать: после того как я прочел твои дифирамбы Катону^[102], мне стало ясно: писателя из тебя не выйдет тоже.

Брут сделал шаг к Цезарю, словно угрожая:

— Не смей при мне ни единым словом оскорблять священную память этого человека! Я читал твой злобный пасквиль^[103]. Если в грядущих поколениях упомянут кого-нибудь из нас, то только потому, что нам посчастливилось жить в одно время с великим Катоном! Да, именно так — с Великим Катоном! Все мы, кого ты помиловал при Фарсале, всю свою жалкую, оставленную нам тобой жизнь будем завидовать смерти этого человека!

Взгляд Цезаря вдруг потяжелел, потемнел. Челюсти стали напряженными, мешки под глазами — заметнее.

Он резко встал с кровати и подошел прямо к «круксу» — крестовине, на которую ординарец каждый вечер привычно водружал его латы, шлем и перевязь с мечом. Положил руку на «плечо» своего кираса^[104], словно на плечо друга.