Азеф - Валерий Шубинский

Один из товарищей Азефа, Араратский (предположительно под этим псевдонимом скрывается С. А. Иванов), утверждал, что «Азеф, в сущности говоря, к социалистической пропаганде и вообще к социализму относился как к парадному наряду партии»^[136].

Казалось бы, осведомителю, провокатору, двойному агенту естественно было бы мимикрировать, выдавая себя за сторонника генеральной линии партии. Но Азефу пришлось бы прилагать для этого дополнительные усилия. Зачем? Он и так был достаточно полезен. Эсеровская программа, с ее упованием на общину, на крестьянина-коллективиста, должна была вызывать у него только презрение. Вот что вспоминает Л. Г. Азеф:

«Иногда, когда развязывался язык и он начинал говорить открыто, выходило так, что крестьяне — это чуть ли не поголовно идиоты, из них ничего не выйдет, рабочие то же самое, и вообще русский человек не индивидуален, из него ничего не выйдет»^[137].

Сам индивидуалист до мозга костей, он и в других если что ценил и уважал, то именно «борьбу за индивидуальность».

Но… были ли у Азефа вообще какие-то убеждения? В частности — политические?

Для первых биографов провокатора даже вопрос об этом не стоял. Азефом, с их точки зрения, двигала только корысть. Может быть, еще властолюбие. И всё.

Конечно, идеалистом наш герой отнюдь не был. Но ведь какие-то политические симпатии и предпочтения есть у каждого человека, не только у идеалиста.

У всякой идеологии есть и высокая форма, и грубая, простецкая.

Есть национализм героический, благородный, строгий к своему народу — национализм Алексея Хомякова, Тадеуша Костюшко, Зеева Жаботинского, Уильяма Парнелла… А есть — уличный, погромный.

Есть коммунизм Томмазо Кампанеллы или, скажем, Вальтера Беньямина. А есть коммунизм Шарикова: отнять и разделить.

Есть высокий либерализм Герцена, Сахарова, Бенедетто Кроче, Исайи Берлина, основанный на уважении к человеческой личности и человеческой свободе. А есть — либерализм лавочника и биржевика, который хочет, чтобы налоги были пониже и чтобы никто не лез в его делишки.

Азеф несомненно являлся либералом в этом втором смысле. Он был буржуа по духу, по природе, любителем кафешантана и хороших костюмов. Конечно, он хотел бы жить в здоровом буржуазном обществе, с парламентом «как у людей», с личной неприкосновенностью и, само собой, с национальным, вероисповедным и сословным равенством. Но без равенства социального.

Так что в каком-то смысле он почти не искажал истину, выдавая себя за «либерала с террором». Но этими же словами — «либерал с террором» — определяли позицию другого человека, Владимира Львовича Бурцева, чья книга вызвала у студента Азефа такой восторг в 1897 году…

Были ли взгляды Азефа уникальны для эсеров?

Опять слово Чернову:

«…Для громадной массы социалистов-революционеров революция должна быть не только политической, но и революцией с социалистическим содержанием. В то же время для некоторой части социалистов-революционеров, и эта часть далеко не ограничивалась только Азевым — это была революция в конце концов только политическая, только открывающая дорогу для дальнейшего развития и разрешения социальных противоречий.

Азев занимал, если хотите, правую позицию в этом смысле, но он отражал систему взглядов, которая тоже встречается среди социалистов-революционеров. Выразителем этого же склада мыслей является и Савинков, но только с большим индивидуальным оттенком, и потому иногда даже с некоторым анархическим налетом»^[138].

Но и к социал-демократам Азеф относился гораздо лояльнее, чем многие его однопартийны — например народник-догматик Натансон.

Вот что говорил Азеф литератору и члену БО Сергею Александровичу Басову-Верхоянцеву:

«Я не теоретик… Предоставляю разговоры другим. А вернее, у меня одна теория: расчищать поле для работы другим. Мы выкорчуем пни, а прочие пусть возделывают и засевают»^[139].

Так что неудивительно, что Азефа, которому легко было найти общий язык с людьми других партий, эсеры направили на межпартийную «конференцию освободительного движения», проходившую в Париже с 30 сентября по 9 октября 1904 года.

Конференция была первой акцией, организованной российской оппозицией на деньги японского Генерального штаба. Всего семь-восемь месяцев понадобилось ей, чтобы перейти от патриотизма к почти прямому сотрудничеству с неприятелем. Впрочем, официально про японское финансирование никто не знал. Деньги шли от японского полковника Акаси упоминавшемуся уже Конни Циллиакусу. Циллиакус и организовывал совещание.

Интересно, что единственной партией, отказавшейся от участия в конференции, была РСДРП. Причем если формальным поводом являлись программные расхождения, то по существу Плеханова останавливали именно японские деньги: «…социал-демократия намерена сохранить полную независимость по отношению к военным противникам царского правительства». Так что если меньшевики в 1917 году имели моральное право осуждать своих бывших однопартийцев за сотрудничество с германским Генштабом, то у кадетов и эсеров таких прав было намного меньше.

Итак, в конференции участвовали освобожденцы, эсеры и различные национальные партии: польские социалисты и национал-демократы, финская Партия активного сопротивления (ее и возглавлял Циллиакус), латышские, грузинские и армянские социалисты-федералисты. Эсеров, кроме Азефа, представляли Чернов и Марк Андреевич Натансон, старый народоволец, долго присматривавшийся к ПСР и вступивший в нее после убийства Плеве. Азеф был избран секретарем съезда.

По вопросу о самодержавии разногласий не возникло: все участники были против него. Поляки поставили вопрос о независимости, но удовольствовались более общей формулировкой — о «национальном самоопределении». Спорным стал вопрос о всеобщем избирательном праве. Милюков, представитель Союза освобождения и будущий лидер кадетов, выступал против этой формулировки, настаивая на образовательном цензе. И немудрено — при всеобщем равном голосовании в крестьянской России классическим левым либералам мало что светило. (И, прибавим, до сих пор мало что светит — несмотря на модернизацию и урбанизацию страны.)

Эсеры уже готовы были покинуть конференцию.

Вот как вспоминает об этом Чернов:

«Мне уже мерещилось полное фиаско всего предприятия: всё равно „фигура ли умолчания“ в таком кардинальном вопросе, или хотя бы замена ясной всем формулировки какою-нибудь „каучуковой“, т. е. слишком растяжимою или туманною — мне представлялось политическою ошибкою, чреватой для нас непоправимой компрометацией. „В таком случае, стоит ли игра свеч?“ — поставил я ребром вопрос перед Натансоном…