Учись слушать. Серфинг на радиоволне - Марина Москвина

Один отчаянный поэт-лианозовец, Генрих Сапгир, однажды явился к нему в день рождения на дачу, где коллеги как раз собрались чествовать всеобщего любимца, председателя секции детско-юношеской литературы (и члена секретариата СП), и бросил, как перчатку, в приступе безумной дерзости:

– Лев Абрамович, вы говно!

Конечно, Кассиль этого не заслужил. Да, он был крупным функционером в Союзе писателей, блистательным, успешным, а Генрих – нонконформист, как сказали бы сейчас, его печатали со скрипом. После той выходки вообще стали считать диссидентом и с некоторой опаской поглядывали на его детские стихи.

А стихи у Сапгира – чудесные. «Погода была ужасная, принцесса была прекрасная», – пели наши друзья-музыканты из «Последнего шанса». Но книг его долго не было.

Тогда у Генриха, наверное, и родилась идея – сонет на рубашке. Если не печатают издательства, то взять и самому размножить несколько копий на пишущей машинке, как делал его друг Игорь Холин, или фломастером крупными буквами начертать сонет на белой рубашке – выходишь в такой рубашке на улицу, и прохожие читают твои стихи. А ты идешь с гордо поднятой головой в толпе, поэт без единой книжки, но зато со стихами на рубашке.

Конечно, в таком виде не попадешь в Союз писателей. Вот и высказал Генрих прямолинейно, но искренне, что было на душе. Может, они с Игорем Холиным тоже согласились бы поехать бесплатно в Англию или Испанию поболеть за наших спортсменов, но кто их, маргиналов, пустит? Только в Московскую область, по линии общества пропаганды, выступать в школах или интернатах.

Как-то Сапгир и Холин отправились на заработки – читать стихи в школу города Гжель. Им пообещали заплатить по двадцать рублей за выступление. В этот момент оба были на нулях, и предложение показалось им заманчивым. Рано утром они встретились на вокзале, долго ехали, выступили в школе, дети были в восторге. После концерта завуч пригласила поэтов к себе в кабинет и сказала:

– Огромное вам спасибо за ваши прекрасные стихи. Для ребят это настоящий праздник. Только с деньгами у нас сейчас перебои, поэтому примите от нас в подарок…

И протянула им две авоськи расписной посуды и статуэток.

Вот тут Генрих снова проявил свою неукротимую натуру анархиста – на станции перед электричкой раскокошил об асфальт весь «гонорар» на мелкие голубые кусочки. То же самое сделал и Холин.

«Не знаете Холина, и не советую знать», – грозно писал патриарх литературного андеграунда Игорь Холин. Я знала его, мы в столовой в Переделкине сидели с ним за одним столом. Я не смела есть, когда он приходил – налысо остриженный, неопределимого возраста. Недавно прочитала, что он родился в двадцатом году! И что он ветеран Отечественной войны. Под два метра ростом, худой, словно «житель города Кале» Родена, в коротких фетровых валенках и заячьей душегрейке (родня пугачевскому тулупчику). Глядела на него, разинув рот, и застенчиво предлагала причитавшиеся мне котлеты. Холин их принимал.

Это был один из лучших людей на свете. Его доброта, юмор, бесстрашие и абсолютная подлинность вдохновляли человека, с которым он считал возможным вступить в разговор.

Собеседников он делил на три категории: