Ты следующий - Любомир Левчев

Окно запотело и побелело, как новая страница.

После выхода «Обещания» Владко установил и поддерживал письменную связь с нашим новым далеким братом, а однажды сообщил мне, что Женя едет в Болгарию! Поэт, который станет мировым чемпионом по путешествиям, который вместе с Андреем Вознесенским создаст понятие «поэтическая дипломатия», первый свой заграничный вояж совершит на советском туристическом «Поезде мира». Женя заранее попросил нас организовать ему отдельную программу. А это тогда было ой как непросто. Так что нам с Башевым пришлось создать что-то вроде «тайного комитета» по встрече Евгения Александровича Евтушенко. Прежде всего, мы должны были раздобыть разрешение для освобождения его от строгой коллективной программы. Мне предстояло взять «справку» из ЦК комсомола, а Владко — из Союза писателей. Этих целей мы достигли на удивление легко. Георгий Караславов и Георгий Караманев подписали просьбы об «освобождении» Евтушенко, проявив поистине лирическое легкомыслие. В этом мы убедились после того, как по собственной просьбе побывали на приеме у советского посла Приходова. Если он и был удивлен желанием двух молодых поэтов встретиться с ним, то это удивление переросло в изумление, когда мы вручили ему письма от ЦК комсомола и Союза писателей. Приходов вышел из себя:

— Что значит «освободить» поэта Евтушенко? Да кто он вообще такой?! Разве он не достаточно свободен, раз отправился шляться по Европе! Он что, солдат?! А может, арестант?! Я не понимаю, что это за ерунда!

— Речь идет о том, чтобы он мог встретиться с молодыми болгарскими товарищами по перу и с поклонниками.

Посол смотрел на нас с омерзением. Он долго молчал — обдумывал, как выйти из создавшегося положения. Наконец улыбнулся (наверное, самому себе) и подписал исторический документ об «освобождении» Евгения Евтушенко. Какой судьбоносный шаг!

Воодушевившись успехом, мы с Владо явились на перрон, и только тогда перед нами замаячила ужасная проблема: а как мы узнаем нашего друга? Мы же никогда его не видели. Поднять табличку с именем? Этот способ тогда еще не получил распространения.

И вот «Поезд мира» торжественно остановился на старом софийском вокзале. Из него высыпала сотня колоритных советских туристов. Тюбетейки, ушанки, кепки, киргизские белые островерхие шапки, фуражки, старомодные шляпы… Появились знамена. И разумеется, тут же заиграли гармошки. Я подумал, что наша миссия провалилась. Но именно в этот момент появился он. И мы узнали его издалека. Стройный. Ослепительный. Артистичный. Одетый модно, даже немного экстравагантно. Этого человека ни с кем нельзя было спутать — ведь он так походил на свою поэзию. Но и Женя узнал нас. Каким-то своим чутьем. Мы обнялись, как будто были друзьями детства, и пошли вот так, обнявшись, к выходу с вокзала, точно это был выход из прошлого и вход в будущее.

— Братцы, спасите! — твердил Женя. — Румыния и Болгария напоминают мне какое-то гигантское кладбище. Нас водят от памятника к памятнику, от одной братской могилы к другой. Неужели в Софии нет ни единого варьете? Староста нашей группы — калмык. С ним шутки плохи. Когда вы увидите, что он постоянно шевелит губами, то не подумайте, что у него болезнь Паркинсона. Просто он беспрестанно нас считает — а вдруг кто-нибудь сбежал?..

И тут мы победоносно взмахнули нашей magna carta libertatum. Калмык был повержен, и Женя процитировал пародию на строку Маяковского «лет до ста расти нам без старости», которая при замене одной буквы означала свободу от калмыка.

Спустя четверть века во время всемирной встречи писателей «Интерлит» в Кельне мы с Женей Евтушенко жили в одной гостинице. С утра на завтрак он приходил в спортивном костюме — в шортах и кроссовках, вспотев после обязательного кросса по пересеченной местности. Он бросал на нас победоносный взгляд и говорил мне:

— Любо, что ты моргаешь сонными глазами? Давай бегать вместе!

В конце концов я был вынужден ему ответить: