Счастливая девочка растет - Нина Шнирман

— Да, конечно… пусть слушает! — говорю.

Дядя Миша чуть улыбается, мы заходим с ним в какой-то кабинет, и он говорит:

— Нинуша, когда освободишься, жди меня в общем зале. — И уходит.

За столом сидит пожилой, большой, серьёзный мужчина. Он меня разглядывает, я тоже его разглядываю, но Мамочка сказала как-то, что пристально разглядывать людей — неприлично, поэтому я делаю это «не пристально». Но, вообще, разглядывать людей и разговаривать с ними — это очень интересно!

— Садись! — И он показывает мне на стул рядом со столом, напротив него.

— Спасибо! — говорю и сажусь.

— Рассказывай, что тебя беспокоит! — спрашивает он.

— Ничего не беспокоит, — говорю.

— Совсем ничего? — Он удивляется и немножко хмурится.

— Совсем! — радуюсь я, потому что меня действительно сейчас ничего не беспокоит.

— Я тебя сейчас послушаю — сними платьице. — Он говорит серьёзно и опять меня разглядывает.

Я снимаю платье, рубашку, и он меня слушает. Так меня ещё никогда не слушали — он слушает там, где все, потом шею слушает, около ключицы слушает, живот слушает. Потом простукивает мне всю грудь и спину.

— Когда последнее воспаление лёгких было? — спрашивает.

— Этой зимой, — отвечаю.

— Ты, может быть, знаешь, сколько у тебя было воспалений лёгких?

— Десять! — говорю.

— Сколько тебе лет? — И он почему-то хмурится.

— Десять.

Стучится и входит дядя Миша.

— Нинуша, подожди меня, пожалуйста, в коридоре! — просит дядя Миша. — У меня есть маленькое дело с доктором.

— Хорошо! — говорю. — До свидания! — Это уже доктору, и улыбаюсь ему на прощанье.

Выхожу в коридор-зал. Там по-прежнему все куда-то спешат и душно.

Вдруг вижу мужчину — он очень толстый, но живот у него такой большой, что кажется, его надули — он похож на дирижабль. Я его неприлично разглядываю, а он пыхтит и с кем-то разговаривает.

— Очень толстый, да? — Дядя Миша берёт меня за руку. — Хочешь, мы ему в живот пальцем потычем? — спрашивает он тихо, но очень серьёзно.

— Нет, не будем! — быстро говорю и думаю: это шутка или не шутка?

Уже вроде вечер, но очень светло — мы ужинаем в столовой тёти Томуси.

До этого я успела осмотреть всю квартиру — семь комнат, одна из них совсем маленькая, без окон — для прислуги, кухня тридцать метров, чёрный ход. Но квартира мне не понравилась — в ней очень неуютно, темно, пахнет мерзким котом Мурзиком — он живёт у дяди Шуры с тётей Галей, он такой злобный, кидается, пытается расцарапать, пришлось даже дать ему по морде полотенцем.

Но самое главное — это вещи. Все вещи в комнатах очень красивые сами по себе. Но такое грустное чувство — кажется, что они все давно умерли, их никто не любит. Даже очень красивый камин в зале у дяди Шуры — совсем-совсем неживой!

— А где ты спишь? — спрашиваю у дяди Миши.

— Здесь! — И дядя Миша хлопает рукой по дивану, на котором они сейчас сидят.

Я всё время потихоньку разглядываю дядю Мишу, потому что обязательно должна вспомнить одну вещь. Нет, это не вещь — это глаза дяди Миши, очень синие глаза. Как только я его поцеловала на вокзале и близко увидела его глаза, я сразу поняла, что видела их раньше, очень давно, но где и когда — не помню. Но если я понимаю и вспоминаю, что я что-то не помню, я обязательно должна это вспомнить! И всегда вспоминаю!

И сегодня целый день у меня в голове вдруг что-то вспыхнет, выскочит, зашевелится — потом опять забуду, потом опять выскочит, я чётко вижу его синие глаза и ещё что-то голубое.

Мне так хочется вспомнить, что я сейчас начинаю смотреть ему прямо в глаза так, чтобы больше ничего не видеть. Смотрю и вижу только его глаза! Глаза вдруг ко мне немножко наклоняются. Вспомнила!!!

— Я тебя вспомнила! — кричу. — Дядя Миша, я вспомнила тебя… не тебя, а твои глаза!

— А где? — спрашивает дядя Миша и почему-то волнуется. — Где и когда?

— Не знаю, где и когда! — Я очень тороплюсь, потому что боюсь: вдруг уйдёт эта «картинка», я должна быстро её рассказать. — Я сейчас тебе расскажу то, что вспомнила!

И я рассказываю:

— Я открываю глаза, наверное, проснулась, вокруг какие-то вещи, надо мной что-то белое — я не знаю, где я. Вдруг часть белого становится голубым, из этого голубого высовывается голова, она наклоняется ко мне, я вижу синие глаза — это твои глаза, глаза смотрят на меня, и я слышу голос: «Спи, маленькая!», очень ласковый голос. Голова исчезает, исчезает всё голубое, надо мной, как и вначале, только белое. Я закрываю глаза.

Папа с дядей Мишей смотрят друг на друга и почему-то волнуются!

— Миша, это тридцать девятый год! — говорит Папа. — Мы с тобой на грузовике перевозим их на дачу. И ты с Мартышкой ехал в кузове.

— Да! Помнишь, мы устроили ей там что-то вроде кроватки. — И у дяди Миши на бледных щеках появляются два розовых пятна. — Я над ней высоко повесил белую простыню, чтобы солнце не мешало. Она крепко спала, вдруг зашевелилась, я часть простыни откинул, наклонился к ней — она смотрит на меня большими-большими глазами! Я сказал ей: «Спи, маленькая!» — и вернул простыню на место. Она сразу заснула!

— Как хорошо, что ты вспомнила! — радуется Папа.

— Да! — подтверждает дядя Миша.

И они смотрят на меня так, как будто я их общая дочка!

Но я не сказала, что голос был не просто «ласковый», а такой же нежный, каким со мной говорят только Мамочка и Бабушка!