Пир Джона Сатурналла - Лоуренс Норфолк

Под белой кожей у нее проступали бледно-голубые вены. Кости таза торчали. Рот был слишком широкий, губы слишком тонкие, а рассыпанные по плечам жесткие волосы лучше смотрелись бы в лошадином хвосте. Пушок у нее на руках потемнел тем летом, как и жидкий кустик волос внизу живота. У Джеммы гуще, знала она. Курчавая темная поросль, которую Лукреция заметила, когда они раздевались вместе. Еще у ее камеристки есть груди — небольшие, но полные. А вот у нее груди по-прежнему плоские, что пара блюдец. Лукреция уставилась на свое отражение в зеркале, и на память ей пришли строки из книжицы, взятой в спальне покойной матери.

Ты созерцал ли в неге страстной

Средь белых роз розанчик красный?

Иль двойню вишен — нет алее —

В раскрытых лепестках лилеи?

Или рдяной румянец лика,

Что кажет в сливках земляника?[2]

Никакая двойня вишен «нет алее» не украшала грудь Лукреции. Ее темно-коричневые сосцы больше походили на пистольные пульки. Она показала язык девочке в зеркале, потом кинула взгляд на сундук с одеялами, где прятала черную книжицу.

Псалтырь, думала она, возвращаясь в свою комнату из Солнечной галереи. Или молитвослов. Миссис Гардинер без устали рассказывала, какой набожной была ее маменька. По правде говоря, Лукрецию не интересовало, что содержится в маленьком томике. К нему прикасались руки матери, и этого было довольно.

Корешок тихо хрустнул, когда она открыла обложку. От страниц потянуло затхлым духом материной спальни. Тетрадь с цитатами, подумала Лукреция, увидев рукописные строчки. Такая же была у Поул — та переписывала в нее избранные места из проповедей отца Яппа после богослужений и всячески похвалялась плодами своего усердия, сравнивая их с записями мистера Фэншоу.

И верно, первые страницы были заполнены библейскими стихами. Далее следовали выдержки из гомилий и проповедей. Цитаты из сочинений епископа Джувелла. Иные из них сопровождались примечаниями матери. «Я держусь такого же убеждения». Или «Посему и добродетельным надлежит остерегаться искушения».

Вот доподлинные слова моей матушки, думала Лукреция. Но скоро она утомилась читать все подряд и стала бегло пролистывать страницы. Перевернув очередную, она увидела строки, написанные другой рукой, более твердой и четкой, чем округлый почерк матери.

Приди, любимая моя!

С тобой вкушу блаженство я.

Открыты нам полей простор,

Леса, долины, кручи гор.

Лукреция наморщила лоб. Она не наивное дитя. Как и все служанки, она знала, почему последнего учетчика уволили после того, как застали с девицей из Кэллок-Марвуда. А минувшей весной они с Джеммой прокрались в конюшню, когда к кобылам завели привезенного из Каррборо жеребца, и круглыми от потрясения глазами наблюдали за происходящим из-за тюка сена. Теперь девочка изумленно уставилась на строки, написанные твердым почерком. Таким молитвам, знала она, не место в церкви. С жадным интересом Лукреция стала читать дальше.

Дам пояс мягкий из плюща,

Янтарь для пуговиц плаща.

С тобой познаю счастье я,

Приди, любимая моя.

Поля страницы были изрисованы маленькими сердечками. Вокруг последующих строф вились романтические кудри и лиственные орнаменты. Пастух сделает своей возлюбленной ложе из роз, вплетет цветы ей в волосы, оденет ее в тончайший наряд из ягнячьей шерсти и в плащ, украшенный миртовой листвой. Лукреция представила мягкий пояс из плюща на собственной талии и противно своей воле залилась жарким румянцем.

— Джемма! — крикнула она с кровати. — Поди сюда скорее!

Лукреция спрятала книжицу в сундуке с одеялами, зарыла в складках пахнущей лавандой шерстяной ткани, где покоились леди Курослепа, леди Белоножка и остальные. Каждый вечер, когда удалялась последняя служанка, девочки подпирали дверь тяжелым креслом и усаживались на кровать, прижавшись друг к другу.

Моих медвяных сливок сладкий дар,

Чтоб остудить кислицы нежной жар,

Которую столь часто в час ночной

Твой пламень запекает нутряной…

— Да это просто печеные яблоки в свежем молоке, только описанные затейными словами, — заявила Джемма. — Матушка кормила нас такими в малолетстве.

Они читали дальше. Эти стихи написал ее отец, знала Лукреция. А мать прочитала и написала ответные. Для девочки не было секретом, что кроется за горячечной задышливостью любовников. Но как столь возвышенные слова могут сопутствовать непристойному акту, который она видела в конюшне?

Властитель дум моих! Чьи руки столь белы,

Столь благозвучен голос, очи столь милы…

Они с Джеммой проверяли в зеркале, милы ли у них очи. Сравнивали руки на предмет белизны. Спорили, у кого благозвучнее голос. Они читали, пока не угасала свеча, а на следующее утро зевали на уроках миссис Поул. Сидя в душной классной комнате, они писали под диктовку гувернантки выдержки из книги «Обязанности маленького христианина». Когда Поул украдкой махала в окно мистеру Фэншоу, Лукреция думала о пастухах и нимфах. Девочки переглядывались и сдавленно хихикали. Поул стучала по столу указкой:

— Может, вы желаете еще и на латынь все перевести?

В пастухах Лукреции виделись переодетые принцы, во влюбленных юношах — рыцари. Лежа на своем бугристом матрасе, она мечтала о ложе из роз. Надевая свое темно-зеленое платье, она грезила о тончайших нарядах из ягнячьей шерсти. Всю зиму под ее заиндевелым окном бродили во мраке призрачные поклонники. Лежа одна в постели, девочка прижимала ладони к щекам и представляла, будто это руки возлюбленного. Когда Джемма перед ужином шнуровала ей корсет, она воображала, что на талии у нее затягивается мягкий пояс из плюща.

Но призрачные поклонники оставались призраками. Закончив одеваться, Лукреция спускалась всего лишь в зимнюю гостиную за Большим залом. Там ждал обычный поднос с ужином. Никаких медоточивых слов, только вечно хмурое лицо Поул. Никаких камер-фрейлин, только Плошечка, Курослепа, Белоножка и остальные. Как-то она всю ночь пролежала в Солнечной галерее, грезя о страстных пастухах, переодетых принцах и изысканных придворных джентльменах, которые однажды увезут ее из Бакленда…

А вместо них в галерею ввалился оборванный мальчишка.

Лукреция вспомнила неряшливо обкромсанные волосы, торчащие пучками, и замызганный голубой плащ, который он плотно запахнул, чтобы скрыть донельзя перепачканные штаны. Но под грязью он вполне хорош собой, признала она. Его темные глаза смотрели пытливо и внимательно, резко выступающие скулы придавали чертам благородную утонченность. Переодетый принц вполне мог бы явиться в таком обличье, на миг подумалось ей. Она была готова извинить неотесанные манеры, когда он растянулся перед ней на полу вместо того, чтобы изящно преклонить колени. Она была готова пропустить мимо ушей простодушную грубоватость, когда снизошла до разговора с ним. Но потом ее желудок заявил о своей власти над ее волей, трубно возвестив о голоде. И вместо того чтобы сделать вид, будто ничего не произошло или будто желудок заурчал у него, Джон Сатурналл посмеялся над ней.