Апокриф. Давид из Назарета - Рене Манзор

– Варавва – это тот, кого Пилат помиловал вместо моего отца? – спросил он.

– Он самый.

Давида потрясло это признание, а еще больше – поведение трибуна.

– И ты никогда не пытался отомстить зелотам, центурион? Даже когда стал солдатом?

– Я стал солдатом для Рима, а не для себя. Мои родители не одобрили бы этот выбор. Отец лечил людей, а не уничтожал их.

– Мой дядя Шимон был зелотом, и ты об этом знаешь, – сказал юноша, пытаясь вывести из равновесия своего ангела-хранителя.

– Я знаю, это был смелый человек. Вечная ему память.

– Это он меня всему учил. Я тоже зелот. Ты что, и в самом деле хочешь защищать одного из тех, кто убил твою семью, римлянин?

Комок в горле некоторое время не давал Лонгину говорить. Наконец он сказал:

– Ты – сын Иешуа из Назарета. А я – назарянин, которому Мария из Магдалы доверила своего единственного сына. Моя задача – вывести тебя за пределы империи, подальше от тех, кто убил ее мужа и его брата. Она очень хотела, чтобы ты жил, а не мстил за них. Тебе решать, чью волю исполнить – ее или свою. Но, каким бы ни был твой выбор, ты должен будешь жить с этим до конца твоих дней.

Когда Лонгин вышел во двор, Фарах уже напоила лошадей и смотрела, не расковались ли они.

– Ну как? Твой Бог подсказал тебе, что говорить?

– Не знаю, – ответил трибун, проверяя, надежно ли закреплена поклажа на лошадях. – По крайней мере, он не метал молнии.

– Не метал что?

– Ладно, не будем об этом, – сказал он, печально улыбаясь. – У твоей лошади ослабла подпруга. Проверь, как там у остальных, чтобы мы не слетели с седел, когда поскачем галопом.

Девушка кивнула и пошла к другим лошадям, чтобы проверить, как затянуты подпруги.

– Солдаты Пилата будут нас преследовать, да? – спросила она, выполняя его поручение.

– М-да, м-да, – произнес Лонгин, занятый сбруей. – Савл не тот человек, который бросает дело на полпути.

Юная рабыня задумчиво посмотрела на него:

– Почему ты защищаешь Давида?

– Я дал слово его матери, и потом… у меня есть на то свои причины.

– А что она тебе за это пообещала? Деньги?

Лонгин пожал плечами и не стал ей отвечать.

– Ты за этим едешь «за пределы империи»?

Центурион оторвался от своих дел, чтобы пожурить Фарах:

– Уж слишком ты уши развесила!

– Слушать – значит что-то узнавать. Если бы боги хотели, чтобы женщины были глухими, так бы оно и было.

Эти ее слова окончательно вывели Лонгина из себя.

– Послушай, девочка…

– Фарах, – высокомерно поправила она его.

– Послушай… Фарах! Ты знаешь, что не обязана ехать с нами? Ты была хорошим проводником, за что тебе будет заплачено сполна. Дорога у нас длинная и опасная, а ты ведь женщина!

– Я счастлива, что ты это наконец-то заметил, – парировала она, вызывающе глядя на него и приближаясь к нему.

– Было бы лучше, если бы ты вернулась домой.

– Домой? – Она рассмеялась. – Вот как, ну да… вернуться к своему занятию, чтобы надо мной издевались и мучили снова? Замечательная перспектива!

Он ухмыльнулся, а она продолжила:

– Я знаю шелковый путь и дороги торговцев пряностями лучше кого бы то ни было, римлянин. Мой папаша, черт бы его побрал, водил караваны. Я путешествовала с ним по этим путям до того, как этот сукин сын продал меня, чтобы расплатиться за проигрыш.

В этот момент Давид вышел на порог с луком в руке и колчаном со стрелами за спиной. Проверив поклажу на своей лошади, он спросил:

– Ну что, едем?

После этого он вскочил в седло, цокнул языком и его лошадь тронулась с места.

Лонгин последовал его примеру и направил своего коня к молодой египтянке, передразнивая ее:

– Дороги торговцев пряностями, говоришь?

– Угу, угу, – подтвердила Фарах.

– И как на одну из них можно выехать кратчайшим путем?

– Через Пальмиру, – ответила девушка, пришпоривая лошадь. – Мой дядя работает там на постоялом дворе.