На службе у бога войны. В прицеле черный крест - Петр Демидов

Коллективизация — страшное и трагическое время, даже я, совсем еще несмышленыш, понимал, что происходит что-то ужасное. Мать растерялась и срочно вызвала из Ленинграда отца. Состоялся семейный совет, на котором решено было немедленно ликвидировать наше хозяйство, дом и имущество, которое у нас имелось, продать, самим переехать в город к отцу. Эту идею я поддержал с радостью. Мне хотелось увидеть Ленинград, город, в котором, по рассказам отца, «делалась» история Российского государства, где много заводов и фабрик, исторических памятников, где рабочий класс имеет вес и местные власти с ним считаются.

Меня волновала учеба, ведь я уже учился во втором классе, поэтому и спросил у отца:

— А как же школа? Где я буду учиться?

Михаил Трофимович лукаво усмехнулся, успокаивая меня:

— Не беспокойся, Петя, школ в Ленинграде больше, чем во всем нашем районе. Недалеко от нашего дома, на улице Егорова, есть хорошая школа, вот туда я тебя и определю. Так что можешь не волноваться. — И тут же обратился к матери: — А ты, Дуняша, тоже поспеши со сборами, путь нам предстоит не ближний.

Решение покинуть Захаровку взволновало меня до крайности. Пока родители занимались распродажей имущества, я места себе не находил. Жалко, конечно, было расставаться со своей школой, учителями, школьными друзьями, да и пугала неизвестность — большой город, в котором скоро мне предстоит жить. Но рядом со мной были родители, и я смирился со своей участью.

Мое настроение, видимо, передалось и маме, я видел, как она хлопотала в эти дни обо мне и об отце, очень боялась что-то упустить перед отъездом. Лицо ее, всегда спокойное, явно выказывало тревогу.

Мама! Святое для меня слово. Даже после ухода ее из жизни у меня остался в памяти ее светлый образ, самые теплые воспоминания. Она была душевным, спокойным и трудолюбивым человеком. К детям относилась внимательно, была с ними ласкова и терпелива. Как и отец, на провинившегося не набрасывалась с криком: «Аспид ты этакий, что ты натворил?» Лишь, покачав головой, скажет с укоризной: «Нехорошо так поступать, запомни это». В этом, пожалуй, и заключалось ее наказание.

Евдокия Григорьевна хотела, чтобы все мы получили образование. По тем временам закончить четыре-семь классов сельской школы считалось большим достижением. Мать всегда говорила: «Надо учиться». Внешне своих чувств к детям она старалась не проявлять, и если делала это, то незаметно, исподволь, хотя все мы знали, что сердце у нашей матери доброе и щедрое.

С переездом в Ленинград мы жили на Московском проспекте, в большой коммунальной квартире, в которой было, кажется, шесть комнат. В каждой комнате полно людей, как семечек в тыкве. Жильцов я долго путал, не мог запомнить их имен. У нас была комната площадью одиннадцать квадратных метров. Тесно, конечно, но, по сравнению с другими семьями, в которых было по четыре-пять человек, я чувствовал себя «вольным казаком».

Вскоре я заметил, что в этой скученности и тесноте люди как-то умудрялись жить дружно, без ссор и скандалов. Моя мать, например, сразу же вписалась в женский коллектив на кухне. Соседи к отцу относились с уважением, видимо, ценил и его за скромный образ жизни. Это действительно так. Во всем Михаил Трофимович проявлял умеренность и скромность, жил по средствам, расчетливо, деньги, которые доставались ему огромным трудом, не транжирил, никогда ничего не брал в долг, считая это зазорным, в то же время задевающим его мужское достоинство.

Отец, как и обещал, определил меня в школу, которая была недалеко от дома на улице Егорова. Кто такой этот Егоров, я долгое время не знал. И только в классе пятом или шестом учителя объяснили, что Егоров — это известный в Ленинграде революционер. У него было еще другое имя — Кирилл Орлов. В годы революции Егоров (Орлов) возглавлял отряды Красной гвардии.

Надо заметить, что в те годы революционному воспитанию ленинградских школьников отделы народного образования придавали особое значение: как-никак Ленинград — колыбель революции. Так говорилось во всех школьных учебниках по истории и литературе, школьную программу я осваивал вполне сносно, хотя на первых порах приходилось трудновато. Осваивался и с городской жизнью, ритм которой был здесь совершенно другим. Всем классом мы часто ходили на экскурсии в музеи, посещали концерты, гуляли в парках. Особенно нравился мне Летний сад, куда я бегал по выходным дням.

Я уже настолько привык к городской жизни, что считал: ничто уже не может нарушить ее привычного течения. Но в середине 30-х годов неожиданно заболел отец. Сказались тяжелые условия труда, может, и сырой ленинградский климат. Вскоре Михаил Трофимович умер. А было ему всего пятьдесят два года. Потерю своего кормильца мы с мамой переживали особенно тяжело. Пенсии (110 руб.), которую мы стали получать за отца, было явно недостаточно, приходилось с трудом сводить концы с концами. Чтобы выжить, мать подрабатывала где только можно было. О старших детях она уже мало беспокоилась, но меня еще надо было «ставить на ноги». Ей так хотелось, чтобы я окончил школу, получил хорошую специальность, возможно, и дальше продолжил бы учебу, стал «человеком» — если не ученым, то инженером, занимающим в соответствии со своим образованием солидную должность.

Меня же далекая перспектива не волновала, я жил проблемами советского школьника на скромный наш с мамой семейный бюджет, отказывая себе во многом. Жил и не тужил, увлекался художественной литературой, которая в моей жизни занимала значительное место. Книги, если водились деньги, покупал на рынке. В большинстве случаев это были приключенческие романы. В библиотеке брал историческую и военную литературу. Потом неожиданно увлекся кино, с каждым годом властно вторгавшееся в нашу жизнь. Мне нравились комедийные фильмы с участием Игоря Ильинского, Чарли Чаплина, с удовольствием смотрел фильмы военные. Первый звуковой фильм «Путевка в жизнь» с участием Михаила Жарова, нас, школьников, совершенно потряс.

В то же время, как все мальчишки, стал заниматься спортом. У каждого из нас были свои любимые спортивные общества. Я отдавал предпочтение «Спартаку». Занимаясь академической греблей, накачивал мышцы, благо для этого вида спорта в Ленинграде — настоящее раздолье: Нева, Невка, многочисленные каналы. Бегал иногда в тир, хотелось пострелять из малокалиберной винтовки. Ребята нашего двора ходили в Горный институт на бокс, увлекли и меня с собой. Тогда считалось: чтобы постоять за себя, надо непременно заниматься боксом. Лыжи — это уже само собой. Обычно лыжню прокладывали с первым снегом в каком-нибудь парке, но совершали и дальние вылазки в традиционные для ленинградцев лыжные места — Юкки, Парголово или Кавголово.

Занятие спортом не только укрепляло здоровье, но и вселяло уверенность в свои силы, расширяло кругозор в познании физических возможностей человека. В спортивных секциях я встречался с интересными людьми — известными тренерами, без которых вряд ли можно было добиться хороших спортивных результатов.

Вся наша страна жила тогда напряженной жизнью, мы знали, что врагов у нас не счесть, особенно иностранных империалистов, готовых задурить первое в мире советское государство, поэтому нам надо было быть во всеоружии, чтобы достойно встретить суровые военные испытания. Я всегда хотел походить на героев гражданской войны, мечтал стать командиром Красной армии.