Охотники за нацистами - Эндрю Нагорски

Оба видели свою миссию не только в том, чтобы призвать к ответу виновных, но и в создании исторического прецедента для нынешних и будущих поколений.^[320] В Германии, стране, где военных преступников было гораздо больше, чем в Польше, такая задача была и более нужной, и гораздо более трудной.

Бауэр играл в Германии куда более значимую роль, нежели Зейн в Польше. Уже в 1952 году о нем стали писать газеты. Бауэр тогда начал дело против бывшего немецкого генерала, пытаясь доказать, что сопротивление Гитлеру было не изменой, а героизмом. В 1960 году он организовал новый процесс по Освенциму, который встряхнул всю страну, заставив вспомнить о холокосте и прочих преступлениях войны. Бауэр часто выступал по телевидению в дебатах о том, как поступить с нацистским наследием. Однако в 1950-е, даже когда он сыграл ключевую роль в поимке Эйхмана, Фриц все еще предпочитал держаться в тени.

Хотя его успехи должны были принести ему широкую известность, он так и не получил заслуженных наград, а после смерти в 1968 году в возрасте шестидесяти четырех лет и вовсе оказался практически забыт. За пределами Германии о нем почти не знали. Лишь в последние несколько лет Германия вновь стала открывать для себя Бауэра. И как часто бывает в случаях с «охотниками за нацистами», этот процесс сопровождался жаркими дебатами.

Ирмтруд Войяк, автор первой большой биографии Бауэра, опубликованной в 2009 году, подчеркивает, что «во времена, когда люди категорически не желали думать о прошлом», именно Бауэр на каждом шагу напоминал, что такое прошлое не может быть легко забыто. Войяк утверждает, что «он способствовал превращению Германии в государство, выстроенное на верховенстве закона».^[321]

Бауэр так настойчиво твердил соотечественникам о совершенных от их имени преступлениях, что это принесло ему гораздо больше врагов, чем поклонников. И намного больше угроз, чем когда-либо мог услышать в свой адрес Зейн в Польше. Одни анонимы требовали: «Сдохни, еврейская свинья!» Другие гневно вопрошали: «Неужели ты, ослепленный яростью, не понимаешь, что немецкий народ бесконечно устал от так называемых нацистских преступлений?»^[322] Однако в студенческой среде, особенно среди молодых юристов, Бауэр был довольно популярен.

В 2010 году Илона Циок сняла о Бауэре документальный фильм, который произвел фурор на Берлинском кинофестивале и вынес фигуру Бауэра в центр общественной дискуссии. Картина под названием «Смерть в рассрочку»^[323] изображала Бауэра как «исторического персонажа» и в то же время показывала, как одинок он был в той борьбе, которую вел всю свою жизнь. «В сущности, в ней говорится, что у Бауэра не было ничего, кроме врагов».^[324]

Биография и фильм пробудили интерес к персоне Бауэра. Ронен Штайнке, журналист газеты «Зюддойче цайтунг», в 2013 году выпустил еще одну биографию – более свежую и короткую. В ней упоминались некоторые щекотливые моменты, сознательно опущенные в фильме и первой книге. За смакование скандальных подробностей Штайнке подвергся критике. А в апреле 2014 года Еврейский музей Франкфурта открыл выставку, посвященную Фрицу Бауэру, опирающуюся в основном на книгу Штайнке, что вызвало довольно гневную реакцию Войяк и Циок. Споры быстро распространились в прессе, вызвав широкую дискуссию в интеллектуальном сообществе.

* * *

Споры начались с вопроса о еврейских корнях Бауэра – какую роль происхождение сыграло в становлении его личности? Известно, что его семья совершенно не интересовалась религией, Циок даже отметила: «Для евреев он евреем не был, а для Гитлера – был». Или, как сказал сам Бауэр, он считался евреем только по нюрнбергским законам о чистоте расы. Согласно данным выставки Еврейского музея, «семья Фрица Бауэра принадлежала к еврейскому среднему классу Германской империи» и «иудейские праздники они отмечали только в угоду одной из бабушек юного Фрица». По всем признакам, «семья считала себя светской, а ассимиляция обещала социальное признание и равенство».^[325]

Отец Бауэра, ветеран Первой мировой войны, был убежденным немецким националистом и воспитал сына в строгости – что, в общем-то, считалось характерным для тех времен. Позднее Фриц понял, что, возможно, именно поэтому его поколение так охотно пошло за Гитлером. Выступая в 1962 году перед студентами, он вспоминал: «Нас всех воспитывали в том же авторитарном духе… Ты должен сидеть за столом и молчать, когда говорит отец. Ты вообще не имел права ничего говорить. Мы все знаем таких отцов. Мне до сих пор иногда снится кошмар, что у меня хватило наглости поднять левую руку вместо того, чтобы смиренно держать ее под столом на коленях».^[326]

Авторитарное образование в Германии действительно было основой немецкой этики: «Закон есть закон, порядок есть порядок – это альфа и омега немецкой подготовки». При этом, однако, в классическую модель воспитания его родители добавили протестную нотку (возможно, так подсознательно сказывались еврейские корни). «Ты должен сам понимать, что правильно, а что нет», – внушали они Фрицу.

О своем личном опыте столкновения с антисемитами Бауэр предпочитал не распространяться, но наверняка ему приходилось нелегко, ведь университетские годы он провел в Мюнхене, где царили нацистские настроения. В разговорах со студентами он порой вспоминал, как видел «шумные толпы нацистов» с ярко-красными плакатами «Евреям здесь не место».^[327] В 1922 году был убит министр иностранных дел Вальтер Ратенау – самый видный член правительства еврейского происхождения. Бауэр об этом позднее сказал: «Мы были глубоко потрясены его смертью. Складывалось впечатление, что Веймарская демократия, которой мы отдали наши сердца, под угрозой». Двумя годами ранее, еще во время обучения, Бауэр вступил в Социал-демократическую партию, до конца дней оставаясь ярым ее сторонником.

Франкфуртская выставка называла его «еврейским социал-демократом», из чего складывалось впечатление, что эти два понятия равнозначны. На самом деле большинство столкновений с нацистами у Бауэра произошло не из-за еврейского происхождения, а из-за политических взглядов: он защищал Веймарскую республику от нападок со стороны и крайне правых, и крайне левых. Он твердо верил в сочетание левой социальной политики и демократических принципов.