Дикая тишина - Рэйнор Винн

Нервная, взволнованная, полная страха и надежды одновременно, неуверенная, но решившаяся, я взяла у Сэма ручку и подписала договор аренды. Означает ли это, что нам наконец не придется думать, где ночевать в следующем месяце, в следующем году и Моту не придется опасаться, что он снова окажется на улице? Я скрестила пальцы и понадеялась, что теперь ему хватит времени, чтобы сосредоточиться на ферме, применить на практике свое новое образование и реализовать экологичный сельскохозяйственный проект. Времени, которое он будет проводить на земле, а я – смотря на него и надеясь.

Дом сочился влагой, как губка: пока шли дожди, он впитывал воду, а когда они прекращались, она начинала течь обратно. Сразу переезжать в это помещение было нельзя; сначала необходимо придумать, как его высушить.

– Ковры! Нам нужно избавиться от этих вонючих тряпок.

Октябрьское солнце грело стены, пока мы таскали ковры, с которых капало, во двор, и отлепляли ошметки мокрого картона от известковых полов, не покрытых защитным гидроизолирующим слоем. Потом мы растопили печь, и ревущий огонь превратил комнату в баню: от пола валил пар, а стены пузырились влагой, которая, высыхая, оставляла после себя соленую пыль.

Персиковые обои сгорели на костре, который тлел несколько дней, испуская в воздух спирали персикового же дыма. Но от полов по-прежнему валил пар. Шли дни, мы соскребали со стен обои и выскабливали черную плесень изо всех щелей. Каждый вечер мы уезжали с фермы, чтобы в изнеможении отключиться в своей постели в церкви, отгоняя тяжелые сомнения. Наконец, когда мы избавились от всего, что пахло грибком, пол начал потихоньку просыхать. Окна сияли чистотой, а у входа я поставила цветок в горшке. Закрыв дверь, чтобы ехать в церковь, мы впервые ощутили, что, возможно… возможно, сумеем здесь жить.

///////

Меня разбудил гудок лоцманского судна, которое выводило корабль из устья реки. Едва светало, было холодно, я надела толстый свитер и тапочки и спустилась вниз, чтобы сделать чаю. Я взяла телефон, чтобы прочесть утреннее сообщение от Роуан – она всегда писала мне по пути на работу: «Привет, мам, я опаздываю, желаю хорошего дня, позвоню попозже». Но сегодня меня ждало еще два сообщения. Маленькое независимое издательство, которое специализировалось на красивейших книгах о природе, сообщало, что переиздает серию классических произведений с предисловиями других писателей. «Мы хотели бы, чтобы вы написали предисловие для одной из книг этой серии. Книга называется „Копсфорд“, автор Уолтер Дж. Мюррей». У меня перехватило дыхание, я тут же почувствовала запах антисептика, лака для ногтей, картофельного пюре, кресла-туалета, хлорки и бесповоротности. Я опустилась на колени и разрыдалась. Я задыхалась, давясь эмоциями, они поднимались из потайного ящика, который я давно заперла и наивно считала, что теперь мне ничто не угрожает. Я до упора ввинтила в крышку болты, спрятав под ней ненависть к себе, угрызения совести и чувство утраты, да и просто неотступную, бесконечную печаль – но теперь эту крышку вышиб шквальный ветер боли. Спрятавшись под пледом на диване, я пыталась глотать горячий чай, а за окном бушевала буря, которую внезапно принесло утром. Написать вступление означало перечитать книгу. Способна ли я на это? Одна мысль о «Копсфорде» моментально возвращала меня в больницу. Хватит ли мне сил, чтобы заново пережить те дни? Я допила чай и налила себе вторую чашку, еще вздрагивая от пережитого потрясения.

Оставалось третье сообщение. От Сэма. Я открыла его и немедленно пожалела об этом. Я закрыла глаза и отвернулась, пытаясь не допустить прочитанное в свои спутанные мысли. Но развидеть это сообщение было уже невозможно. «Рэй, простите за плохие новости, я решил, что лучше вам узнать их от меня». Я закрыла телефон. Пожалуйста, не надо, хватит. Но было поздно, я уже прочла продолжение. «В доме побывали вандалы, сосед увидел и позвонил мне. Кажется, ничего особенно страшного, все можно будет поправить при помощи воды и банки краски». Я снова натянула плед на голову и отдалась слезам. Это я во всем виновата. Я позволила маме умереть; в кабинете у врача я осознанно приняла решение отпустить ее. Это я затащила Мота на ферму, когда ему надо было оставаться в церкви, в тепле, безопасности и темноте. Мне надо было уже успокоиться, позволить кортикобазальной дегенерации делать свое черное дело, перестать подталкивать его вперед – просто оставить в покое. Дать ему тихо ускользнуть в темноту в тепле и безопасности. Теперь уже поздно; я все испортила. Я фактически подписала маме смертный приговор, а, согласившись на аренду фермы, возможно, подписала его и Моту. Я снова поставила чайник. Мне придется сообщить ему про вандализм, и он скажет: «Я же говорил, не нужно рисковать, это ты во всем виновата». И будет прав. Я понесла чай наверх.