Моя жизнь. Южный полюс - Руаль Амундсен

Все это еще увеличило наше раздражение, а я так даже внутренне вскипел по поводу его пошлости, с которой он теперь выставлял себя напоказ, составляя такой разительный контраст с остальными товарищами по экспедиции. Я взбесился еще больше, когда заметил, что Нобиле заранее тщательно рассчитал место на палубе, где должна была быть положена сходня, и встал там, чтобы вылезть вперед и сойти на глазах толпы на берег во главе экспедиции. Но, несмотря на охватившие меня гнев и презрение, я и не подумал помешать ему в этом. Я считал ниже своего достоинства тягаться с этой надутой личностью из-за мимолетного преимущества.

Однако помощник капитана «Виктории» тоже догадался о затеянном Нобиле безобразии и с присущим моряку здравым чувством приличия спокойно, но решительно преградил Нобиле дорогу к сходне, предложив с поклоном Элсворту и мне сойти первыми на берег.

На пристани собралась нас встретить огромная толпа людей, среди которых находились и представители городского управления. Миленькая девочка лет шести-семи в забавном платьице, выступила вперед с букетом, врученным ей для поднесения нам. Тут Нобиле удалось получить триумф в миниатюре, который, по его расчетам, должна была принести парадная форма. Девочка поступила самым естественным образом, увидев перед собою трех незнакомых мужчин и понимая, что наступает важнейший момент в ее юной жизни, а также заметив, что двое из этих мужчин одеты как простые рабочие, а третий – в блестящем мундире, она решила, что на вопрос о взаимоотношениях этих трех лиц возможен лишь один ответ. Само собой разумеется, цветы получил мундир.

В Сиэтле итальянская пропаганда также создала настроение, весьма меня разочаровавшее. Итальянский консул, очевидно, уже заранее получил из Италии инструкции, предписывавшие ему принять все меры, чтобы превратить прибытие Нобиле в триумф. В этом деле ему ревностно помогали местные итальянские фашисты. При помощи речей и патриотического пыла им удалось перед нашим приходом в Сиэтл создать такое представление, словно полет «Норвегии» являлся прежде всего итальянским предприятием, а Нобиле – начальником экспедиции наравне с нами. Представление это так крепко засело в головах местного комитета по организации чествования, что на первом устроенном в нашу честь завтраке меня посадили на первое место, Нобиле – на второе, а Элсворта – на третье.

Элсворт слишком большой джентльмен, чтобы высказать кому-нибудь, кроме меня, своего хорошего близкого друга, как сильно была уязвлена его гордость таким распорядком. Однако после завтрака я счел долгом разыскать ответственных членов комитета по чествованию и поставить им на вид, что Элсворт имеет все права разделять со мною почести, оказываемые нашей экспедиции, в то время как Нобиле занимает совсем другое положение. В результате этого ошибка была исправлена при последовавших торжествах.

Между тем мои неприятности с аэроклубом все еще продолжались. По нашем возвращении в Соединенные Штаты последний публично обвинил меня в том, что я задержал отправление известий газете «Нью-Йорк Таймс» о благополучном исходе нашей экспедиции, вследствие чего «Таймс» даже собирался нарушить наш контракт относительно обнародования этих известий. Обвинение не имело никаких оснований: мы взяли с собой в полет опытного газетного корреспондента единственно только для того, чтобы он выполнял эту работу быстро и с профессиональным навыком. Я предвидел, что буду сильно занят по прибытии, и нарочно пригласил этого журналиста, чтобы он взял всецело на себя это дело. Единственной его задачей было по возможности быстро подготовлять материал и передавать его мне на просмотр и утверждение, а затем немедленно отправлять газете «Таймс». Этот журналист, как и следовало, оставался в Теллере для описания разборки «Норвегии», когда мы с Элсвортом уехали в Номе. Он выполнял свою работу весьма добросовестно, но вследствие неисправности радиостанции в Теллере известия успели просочиться из Номе, и о нашем возвращении стало известно повсюду.

Следует также заметить, что Нобиле отравил в Италию подробный отчет о полете. Этот отчет облетел весь свет и чуть не вызвал разрыва с газетой «Нью-Йорк Таймс».

Особенно скверно характеризовало ведение дел аэроклубом его обращение с фильмом. Когда мы с Элсвортом летом 1925 года вернулись на Свальбард с «№ 25», наше неожиданное и драматическое возвращение побудило огромный интерес во всем мире, и мистер Брюс Джонсон из «First National Pictures» предложил аэроклубу 50 000 долларов за фильм о нашем полете и возвращении. Аэроклуб имел глупость отказаться от этого предложения, воображая, что сам сумеет лучше устроить дело. Насколько мне известно, этот досадный промах обошелся нам в 42 000 долларов. Повторяю, что отказ этот был весьма безрассуден, так как каждый, кто хоть немного понимает в кинопроизводстве, знает, что Америка в этом отношении является самым обширным рынком и что ценность злободневной картины падает пропорционально сроку, истекшему с момента зафиксированного события до того дня, когда последнее показывается на экране.

Но если аэроклуб упустил это обстоятельство из виду в 1925 году, то полученный им урок должен был бы пойти ему на пользу в 1926 году. Аэроклуб заведовал всей деловой частью полета «Норвегии», и фотограф, работавший в пути, был нанят им. Немедленное проявление этого фильма и скорейшая продажа его в Америке должны были составить первую заботу аэроклуба. Я не сомневаюсь в том, что его можно было запродать какой-нибудь американской фирме за 75 000 долларов или даже дороже. Что же сделал аэроклуб? Сколь это ни кажется невероятным, он даже и не подумал попытаться продать снимки в Америке, а просто переправил их в Осло, где они и были проявлены.

Меня чрезвычайно огорчало такое халатное ведение дел аэроклубом. В сентябре 1926 года я, наконец, потребовал, чтобы Брюн, которого я считал главным виновником всего этого, был устранен от всякого отношения к нашим делам. Клуб отказал мне в исполнении моего желания, после чего я сообщил, что прекращаю сотрудничество с аэроклубом и отныне для охранения моих интересов буду вести свои дела сам.

Сообразив, что аэроклуб собирается и в 1926 году повторить с фильмом свой промах 1925 года, я обратился к фотографу, у которого имелись все негативы, и заказал ему лично для меня два полных комплекта снимков. Получив их на руки, я известил аэроклуб, что даю ему две недели срока для получения заказа на фильм, и если последнее ему не удастся, я попытаюсь как можно больше использовать фильм для моих докладов.

Мой ультиматум был встречен язвительной насмешкой.

– Что вы можете сделать с фильмом, когда у вас нет снимков? – сказали мне.

– Нет, снимки у меня есть! – возразил я. – Я слишком давно работаю в этой области, чтобы такие новички, как вы, оставляли меня в дураках.

Тут я объяснил им, что у меня имеются два полных комплекта снимков, хранящиеся в надежном месте, и если аэроклуб не пойдет мне навстречу в моем требовании найти предложение на фильм в течение двух недель, я буду считать себя совершенно свободным перед собственно совестью и приложу все усилия, чтобы самостоятельно использовать снимки. В последствии аэроклуб опубликовал в печати неприличное сообщение, в котором посредством разных инсинуаций осмелился назвать меня чуть ли не вором. И в самом деле, употребленные им выражения не могли быть переведены на английский язык иначе, как только отвратительными словами «вор» и «кража», что и было сделано и опубликовано в американских газетах. Я не знаю, сколько человек прочитали эту грязную стряпню, но несомненно ее читали тысячи людей, вынесшие впечатление, что я украл что-то у аэроклуба, принадлежавшее ему по праву. В действительности же я только отнял у него контроль над моей собственностью, которою он в качестве моего представителя управлял из рук вон плохо. Но даже поступая таким образом, я заявил аэроклубу, что из тысячи пятисот метров фильма я намереваюсь использовать только пятьсот. Эту треть фильма я не собирался продавать, но думал использовать в качестве иллюстрации к моим докладам, что послужило бы лишь хорошей рекламой для остальной части картины.