Черные Холмы - Дэн Симмонс

Паха Сапа, конечно, ничего не помнит о собственных родителях, поскольку его мать умерла при родах, а его отец — за несколько месяцев до этого, но зато теперь он помнит родителей мальчишки по имени Кудрявый Волос, или просто Кудрявый: его мать бруле и его отца — шамана по имени Шальной Конь. Он ясно, слишком ясно, помнит шестнадцатое лето Кудрявого, когда тот проявил невиданную отвагу во время налета на арапахо (он был тогда ранен стрелой в ногу, убив перед этим несколько арапахо, но боль от того ранения помнит теперь Паха Сапа), и после этого отец Кудрявого, Шальной Конь, дал сыну собственное имя, а сам до конца жизни носил имя Червь.

Воспоминания Паха Сапы о собственном детстве теперь приглушены ложными воспоминаниями Кудрявого, или Шального Коня, о его жизни в деревне лакотских оглала, но воспоминания Кудрявого (Шального Коня) окрашены красным цветом эмоций насилия, близости к безумию и постоянного ощущения враждебности. Паха Сапа — приемный сын Сильно Хромает, и он надеется стать шаманом, как и его уважаемый тункашила, а Кудрявый (Шальной Конь), сын другого шамана, хотел — всегда хотел — стать хейокой, ясновидцем и слугой существ грома.

Паха Сапа, замерзший, испуганный, голодный, дрожащий и бесконечно одинокий, дождливой ночью направляется на свою предполагающуюся — в одиночку — ханблецею в Черных холмах. А в своих путающихся воспоминаниях он видит четырехдневную церемонию ханблецеи Кудрявого Волоса, во время которой тому было дано видение мальчика-мужчины. Он видит, как Кудрявого Волоса наставляют, поддерживают, помогают ему, а его инипи истолковываются старейшинами-держателями трубок, родственниками и шаманами. Паха Сапа в глубине души боится, что никогда не получит видения от Вакана Танки или шести пращуров, что этому помешает навязчивая, непристойная память призраков других людей, их мысли и картины будущих событий, но тем не менее ему приходится терпеть воспоминания Кудрявого (Шального Коня) об успешной ханблецее и о посвящении этого необычного человека в ясновидцы грома и праздновании по этому поводу.

Никто не напевал и не будет напевать Паха Сапе: «Тункашила, хай-йай, хай-йай!», но в чужих воспоминаниях он видит, как одноплеменники поют для Шального Коня.

Паха Сапа никогда не прикасался к виньян шан винчинчалы хорошенькой молодой девушки, но в новых воспоминаниях, которые бьются теперь в воспаленном мозгу мальчика, он отчетливо помнит, как занимался любовью с Женщиной Черный Бизон, женой Нет Воды и еще полудюжиной других женщин. От этого его мысли… путаются.

У Паха Сапы не бывало никаких повреждений, если не считать синяков и неоднократно расквашенного носа, но теперь он помнит не только боевые раны Кудрявого (Шального Коня), но и ощущение, когда тебе стреляют в лицо: в него с расстояния прямого выстрела стрелял взбешенный муж Нет Воды. Он пытается прогнать эти воспоминания, но ощущение пистолетной пули, скользнувшей по зубам, вспоровшей щеку и раздробившей челюсть, слишком сильно, и так просто от него не отделаться.

Но вот что больше всего тревожит Паха Сапу в бесконечной черной дождливой ночи, с чем тщетно пытается совладать его сбитый с толку разум: он, Черные Холмы, если не считать жестоких детских игр, никогда ни к кому даже пальцем не притронулся, а воспоминания Шального Коня наполняют его упоительно-тошнотворными ощущениями от стрельбы, ударов ножом, копьем, убийств и скальпирования многих — кроу, арапахо, других лакота и вазичу в таких количествах, что и не сочтешь.

Паха Сапа в страхе: уж не умирает ли он?

Голова его болит так сильно, что каждые четверть часа он останавливается и его рвет, хотя желудок мальчика пуст уже несколько часов. От непрекращающегося, плотного дождя у него так кружится голова, что он с трудом удерживается на Черве — мерине Сильно Хромает, а кобыла Пеханска в эту жуткую ночь действует скорее как белая змея, чем как белая цапля, — встает на дыбы, натягивает поводья и пытается убежать.

Голова Паха Сапы разламывается от боли, рвоты и воспоминаний, которые совсем ему не нужны, хотя мальчик знает: они навсегда останутся с ним.

И словно ему мало безнадежности обрушившихся на него бед, он теперь еще уверен, что заблудился. Он рассчитывал, что доберется до Черных холмов за три дня и три ночи езды, но по своей глупой, детской неопытности заблудился под дождем, не имея реальных ориентиров, а те немногие, которые он знал, оказались затоплены, и теперь мальчик уверен, что каким-то образом пропустил Черные холмы, сердце мира.

Именно этой ночью, в один из самых тяжелых моментов своей жизни, Паха Сапа замечает свет вдалеке слева.

Его разум, та малая его часть, что все еще принадлежит ему, а не захвачена в заложники воспоминаниями сурового воина, говорит ему, что нужно повернуть лошадей направо и уходить от света. Если это костер, то развели его вазичу, которые сразу же его убьют, или Шальной Конь, который сначала будет его пытать, а потом убьет.

Но он поворачивает налево, на восток, как он думает, и едет в ночи, держа путь на крохотный огонек и боясь, что тот сейчас мигнет и погаснет. Но огонь, напротив, в промежутках между порывами ветра, когда он исчезает из виду, разгорается все ярче.

Около получаса едет Паха Сапа под дождем в направлении огня, его конь скользит и спотыкается в глубокой жиже, и наконец мальчик видит большую темную массу над маленькой точкой огня и вокруг нее. Это должна быть Мато-паха, Медвежья горка, а значит, он всего в нескольких милях к северо-северо-востоку от Черных холмов.

Но Мато-паха — излюбленное место стоянки для родов лакота, направляющихся в Черные холмы, а именно это и собирался сделать Шальной Конь.

Подъехать к костру для Паха Сапы вполне может означать неминуемую смерть.

Покачиваясь на своем коне и не падая только потому, что его пальцы вцепились в гриву Червя, Паха Сапа продолжает двигаться в направлении огня.

Источник света находится в пещере на высоте в несколько сотен футов по северо-западному склону Медвежьей горки.

Зная, что ему нужно вернуться в проливающуюся дождем темноту, Паха Сапа, напротив, продолжает вести лошадей к пещере под водопадом, хлещущим над входом с такой силой, что огонек на мгновение пропадает из виду. Но перед входом есть широкая площадка, где все еще остается сухая трава. Паха Сапа привязывает там мерина и кобылу, вытаскивает из-под промокших ремней на спине Пехански украшенное перьями боевое копье Сильно Хромает и медленно, осторожно входит в освещенную пещеру.

И тут же желудок Паха Сапы пронзает боль, а его рот наполняется слюной.

Кто бы ни обосновался в пещере, тут готовят еду. Судя по запаху, это кролик. Паха Сапа любит хорошо прожаренного кролика.

Он несколько раз останавливается у поворотов низкой пещеры и прислушивается, но слышит только тихое подвывание, потрескивание огня, а у себя за спиной непрекращающиеся звуки жующих конских челюстей и время от времени встряхивание гривой и хвостами. Слышат ли люди у огня его приближение?

Паха Сапа выходит из-за последнего поворота, держа копье обеими руками, и видит старика, который сидит в широкой части пещеры, скрестив ноги, и напевает что-то себе под нос, осторожно поворачивая над огнем два вертела, на которые насажены освежеванные и быстро покрывающиеся поджаристой корочкой кролики.