Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки - Сергей Цыркун

Агранов, первый заместитель наркома и начальник ГУГБ, несмотря на высоту положения и давние личные связи со Сталиным, начал чувствовать себя неуверенно. Впрочем, это случалось с ним не впервые. Повелось считать, что он являлся чуть ли не рафинированным интеллигентом, меценатом. Действительно, Агранов, появляясь в кругу столичной богемы, всех удивлял своей отзывчивостью, легким и ироничным характером, при первом же знакомстве просил называть его запросто «Яней». Но на службе он, словно некий оборотень, совершенно менялся. После рокового выстрела в Смольном, окончившего жизнь сталинского сатрапа в Ленинграде Сергея Кирова, Агранов в составе сталинской свиты прибыл в Ленинград и на некоторое время возглавил местное УНКВД. По его инициативе вскоре были расстреляны не только непосредственный убийца Кирова Николаев, но также его брат, сестра, двоюродный брат, его жена Мильда Драуле, ее сестра с мужем и все родственники, проживавшие в Ленинграде, включая 64-летнюю мать – неграмотную уборщицу Ленинградского трамвайного депо. Вскоре Агранов доложил о расстреле 104 «белогвардейцев», якобы причастных к убийству Кирова. Этого ему показалось мало. Всего за 10 дней им были составлены списки свыше 11 тысяч ленинградцев, подлежащих ссылке, – более тысячи человек в день! ^[285] . Один только срок, установленный этим рекордсменом, наводит на мысль о том, что способ установления «подозрительных» для внесения их в списки был позаимствован столичным гостем у своего тезки – заместителя Дзержинского Якова Петерса, который в 20-е гг. составлял подобные списки по телефонной книге.

Говорили, что Агранов был снисходителен к представителям научной и творческой интеллигенции, а также артистических кругов. Это маловероятно. Достаточно упомянуть, что в 1921–1922 гг. он несколько месяцев возглавлял Особое бюро по делам административной высылки антисоветских элементов и интеллигенции при СОУ ГПУ ^[286] .

Каковы были его настроения в начале весны 1937 г.? Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся чуть назад и обратимся к его словам при выступлении на оперативном совещании руководящих работников НКВД центра 3 февраля 1935 г.: «Наша тактика сокрушения врага заключалась в том, чтобы столкнуть лбами всех этих негодяев и их перессорить. А эта задача была трудная... мы имели дело с матерыми двурушниками, многоопытными очковтирателями» ^[287] . Агранов был исключительно проницательным человеком и теперь, вероятно, с некоторым запозданием, понял, что его слова прекрасно подходят к тому образу действий, которые Сталин избрал в отношении Ягоды и его соратников, в том числе и самого Агранова. Однако некогда было, как говорил небезызвестный персонаж И. Ильфа и Е. Петрова, стучать лысиной в паркет. Надо было действовать, выкручиваться. Неужели такой мастер лицедейства и закулисной интриги, как он, Агранов, не найдет способ отползти от столь неприятно сложившихся обстоятельств?

Он первым подал своим подчиненным пример новой тактики поведения: каждый сам за себя, топи другого. 7 марта по его настоянию арестован старший майор госбезопасности А.Ф. Рутковский, бывший помощник Молчанова, хотя он еще в декабре 1934 г. ушел из СПО ^[288] . По примеру Агранова и остальные ягодовцы начали если и не топить друг друга, то по меньшей мере ждать от своих коллег доносов и провокаций. Это окончательно раскололо и деморализовало ягодинских ставленников.

В марте вместо «вычищенных» врагов народа в центральный и местный аппарат НКВД было мобилизовано внушительное количество «комсомольцев – без опыта работы и знаний жизни, а часто и без образования. Им сразу внушили, что они будут иметь дело с «врагами народа» – скрытными, злобными и изворотливыми. Церемониться с ними нечего. К ним допустимы и даже необходимы любые меры воздействия, если они не хотят признаваться» ^[289] . В массе своей «комсомольцы» были темные, зачастую малограмотные люди, умевшие только бить и пытать беззащитных арестантов. «Все они были хорошие ребята, не желавшие «чикаться» с врагом» ^[290] . Ежов счел необходимым немного «просветить» их и выступил перед ними 11 марта, разъяснив очередные задачи примерно в таком стиле: «Мы не знаем, что нам арестованный даст, может быть, ничего не даст, поэтому на него нужно нажать... Враг не успеет накопить силы, и следствие мы по-другому поведем... Если вы сейчас тратите на следствие 15 дней, тогда он будет моментально давать показания и признаваться в виновности... С введением Конституции многие наши вещи, которые сейчас мы делаем походя ( смех в зале ), они не пройдут нам даром» – и прочее в том же духе ^[291] .

В тот же день отстранен от должности Лурье – начальник ИСО (инженерно-строительного отдела): дело об установлении в правительственных зданиях прослушивающей аппаратуры выходило на новый виток. Лурье являлся доверенным лицом Ягоды еще до прихода их обоих на Лубянку, в период службы в Военной инспекции Красной Армии. Оказавшись в Особотделе центра, Лурье уже в 1921 г. был снят с работы и получил строгий партийный выговор за «самоснабжение», проще говоря, за растрату. Ягода перевел его сначала в управление делами ВЧК, а затем сделал коммерческим директором кооператива ОГПУ. По сути, он являлся правой рукою Ягоды в деле торговли конфискованными ценностями (прежде всего бриллиантами). С этой целью Ягода неоднократно направлял его за границу под фамилией «Александров», где Лурье однажды был арестован берлинской полицией как нелегальный спекулянт бриллиантами, и по приказу Ягоды Артузов его выкупил за взятку. Ягода после этого сделал его начальником инженерно-строительного отдела НКВД. В Москве Лурье вел достаточно широкий образ жизни, любил обедать и ужинать с иностранцами в гостинице «Националь», за что любой другой советский человек был бы арестован по подозрению в шпионаже, по выражению Ягоды, «безобразно вел себя с проститутками». Все это сходило ему с рук, если не считать того, что он был исключен из партии за аморальное поведение. Ягода терпел его за незаурядные коммерческие способности, ибо Лурье добывал ему те немалые финансы, которыми Ягода привязывал к себе нужных ему людей ^[292] .