Кавказская война. Семь историй - Амиран Урушанзе

НЕ ПО УСТАВУ

«Кавказская война не есть война обыкновенная; Кавказское войско не есть войско, делающее кампанию: это скорее воинственный народ, создаваемый Россиею и противопоставленный воинственным народам Кавказа, для защиты России. Такое положение дел не заведено никем, оно создалось силою обстоятельств, после многих неудачных попыток усмирения здешнего края», — другие строки из уже упомянутого письма князя Святополка-Мирского. Отдельный Кавказский корпус (с 1857 года — Кавказская армия) был совершенно не похож на регулярные российские войска, которые несли службу в других регионах империи. Отличия были заметны уже с первого взгляда на «кавказских» солдат и офицеров.

В 1826 году молодой полковник Федор Бартоломей приехал на Кавказ инспектировать войска. Свои впечатления он отразил в рапорте. В пункте «Порядок службы» Бартоломей написал: «Вовсе не существует». «Люди не выправлены, не обучены, и только мундиры, изредка надеваемые (ходят здесь большей частью в разорванных шинелях, бурках, архалуках, в черкесских шапках и проч.), заставляют иногда догадываться, что это должны быть солдаты», — пояснил свой приговор полковник.

Тогда же по Петербургу начала ходить карикатура, изображавшая солдата Кавказского корпуса. Это «пугало» было облачено в изодранный мундир, расстегнутый за неимением пуговиц, его пояс и ноги прикрывали широкие холщовые (из этого грубого материала делают мешки) шаровары синего цвета, заправленные в сапоги, на голове красовалась грязная черкесская папаха, сбоку висел котелок, а вместо фляги болталась травянка — сосуд из выдолбленной тыквы, хорошо сохраняющий воду в сильную жару.

Внешняя неказистость наряда никак не сказывалась на его практичности и удобстве. «Настоящий кавказец» с гордостью носил свои «лохмотья», подшучивая над солдатами-новичками, измученными громоздкими киверами и тяжелыми ранцами. «Имидж — ничто, жизнь — все», — перефразируем рекламный слоган, чтобы точнее описать отношение стариков-кавказцев к солдатской униформе. Внешний вид свидетельствовал о боевом опыте и выполнял роль дресс-кода: «настоящие кавказцы» безошибочно и с первого взгляда отделяли своих от чужих — пришельцев из России.

Кавказская война сделала русского солдата выносливым, прагматичным и самостоятельным.

В сражениях с горцами солдатам чаще приходилось пользоваться топором и лопатой, чем ружьем или шашкой. Именно солдаты валили густой чеченский лес для безопасного прохода армейских колонн и прокладывали дороги в дагестанских горах. Английский журналист Джон Баддели, описывая в книге «Завоевание Кавказа русскими» одну из военных экспедиций, отмечал: «Опять нашлась работа топору, лопате, лому, а военное снаряжение пока использовалось только для охраны работающих от нападений противника. Работа была тяжелой, поскольку горы были крутыми и высокими, лес — густым, деревья — гигантских размеров. К тому же стояла изматывающая жара, которая так же, как мороз и снег, усугубляла тяжесть работ». Кавказский солдат вынужден был стать тружеником, с которым, как писал современник, «никогда не сравнится самый трудолюбивый поденщик».

Особенности службы предопределили и легендарную неприхотливость «кавказских» солдат. Как выразился участник Лезгинской экспедиции 1857 года: «Если бы люди могли гнить и уничтожаться от дождей так, как их платье, то отдельный корпус никогда бы не существовал». При всех трудностях «настоящие кавказцы» редко унывали. В воспоминаниях о Дагестанском походе 1843 года мемуарист отметил, что, несмотря на все лишения и тяжелые условия похода, шли «не усталые ряды воинов, но бодрые и веселые, с пением, музыкой и вечными шуточками балагуров, которых всегда много между нашими кавказскими солдатами».

Прагматизм и самостоятельность характера «настоящего кавказца» проявлялись в повседневной походной жизни. Солдаты экспедиционных отрядов, забиравшиеся в труднодоступные ущелья и высокогорья, не могли рассчитывать на обоз и услужливость маркитантов. Служба на Кавказе приучила их самостоятельно добывать все необходимое. Их практичность была особенно заметна на фоне бытовой беспомощности солдата-новичка: «Зимою в трескучий мороз где-нибудь на горных возвышенностях Чечни, когда от холода зуб на зуб не попадает, кавказский солдат пришел на стоянку, составил ружья и не ждет ни расчета, ни приказания, чтобы сходить по воду, за соломой, за дровами, — скинул с плеч ранец и чрез несколько минут уже тащит полено или хворост, котелок воды или вязку сена: постель, закуска и топливо у него готовы. Пока русских пришельцев соберут и укажут, где и как рубить, что брать в ауле, а чего не брать, кавказец уже закусил и соснул у костра. Когда же пришла очередь стать ему на часы, он встряхнулся и готов, да еще подсмеивается над новичками», — писал военный историк Николай Волконский.

Отдельный Кавказский корпус славился неуставными отношениями. Но это была вовсе не дедовщина, о которой вы, возможно, подумали. Речь идет об особой корпоративной культуре. Солдат для офицера был не бессловесным автоматом, лишь исполнявшим приказы, а скорее компаньоном, пусть и подчиненным, участвовавшим в общем деле. Командиры хотели не только подчинения, но и уважения со стороны низших по званию. Такого офицера солдаты никогда бы не подвели.

Примером солдатского любимца был командир 2-го батальона Кабардинского полка полковник Иосиф Ранжевский, человек могучего сложения и невероятной физической силы. Весь полк обожал Ранжевского, солдаты называли его «железным дедом». Полковник славился редчайшей честностью и вселяющей почти священный трепет строгостью. «Едва ли можно было найти человека храбрее», — написано о Ранжевском в воспоминаниях генерала Василия Геймана. Во время печально известной «сухарной экспедиции» генерала Клюки-фон-Клугенау Ранжевский был ранен, но не покинул строя. На следующий день, продолжая командовать своим батальоном, полковник был убит. Его тело солдаты вынесли с поля боя и похоронили в окрестностях Дарго.

Но не только ратное дело объединяло солдат и офицеров Кавказского корпуса. Вместе они проводили и время отдыха: «На полковых праздниках, кутежах, офицеры, обнявшись с солдатами, разделяли общий разгул, пели в хорах, плясали вместе с солдатами; даже старшие начальники в этом случае подражали молодежи, и нравы эти должны были сильно поражать петербургских посетителей», — вспоминал участник Кавказской войны, а в 1882–1890 годах главноначальствующий на Кавказе князь Александр Дондуков-Корсаков. Такие панибратские отношения никак не вредили дисциплине, Отдельный Кавказский корпус работал как часы. Тот же Дондуков-Корсаков писал: «Никогда почти не было случая неисполнения приказания и неисправности в отправлении службы; в карауле, в пикетах стояли в рубахах, офицеры иногда в фантастических костюмах, солдат говорил с офицером, иногда не вынимая трубки из зубов, но все проникнуты были чувством долга и исполняли осмысленно, усердно и беспрекословно службу, доверяя вполне распоряжениям начальников, заслуживавших их уважения».

Оторванность от остальной страны, необходимость самостоятельно принимать решения при пустозвонстве гвардейских офицеров — все это сделало офицера-кавказца язвительным критиком начальства. В Отдельном Кавказском корпусе офицер, не критиковавший власть, не высмеивавший ее реальных и мнимых пороков, считался человеком робким и льстивым. К нему относились дурно и старались обходить стороной. Страсть к критике начальства, распространенную на южной окраине империи, современники называли «кавказской болезнью».