Убийца из города абрикосов. Незнакомая Турция - о чем молчат путеводители - Витольд Шабловский

1

Сынок мой,

Мемед,

Я тебя доверяю Коммунистической партии Турции

И ухожу со спокойной душой.

В тебе еще долго продлится

в народе моем бессмертная,

во мне угасшая

жизнь[33].

Коммунистической партии Турции Назым вверял не только сына, но и четвертую часть авторских прав на свои произведения. Остальные три четверти получили Мюневвер и Мемед. Вере досталась подмосковная дача.

На похоронах Мемед стойко выносил многочасовые речи. И лишь когда его попросили поцеловать отца, прежде чем захлопнется крышка гроба, он разрыдался.

На протяжении пяти лет Мемед с матерью регулярно участвовали в вечерах памяти отца, то в Клубе международной прессы и книги, то в Доме писателей.

В 1968 году они вместе уехали в Париж. Мемед стал художником. В начале 1980-х их навестила Барбара Лабенцкая, старшая дочь Готы:

— Мюневвер жила скромно. Я неразговорчива, она тоже не любит изливать душу, поэтому разговор не клеился. И лишь когда пришел Мемед, я вздохнула свободней. Потом мы ехали в метро, и он все время спрашивал: “Я хорошо помню польский? Мокотовский акцент никуда не делся?” Я понятия не имела, что такое мокотовский акцент, но не хотела его огорчать и покорно поддакивала.

2

В 1996 году умерла Мюневвер Божецкая.

В 2002 году Мемед Хикмет Божецкий подал прошение о возвращении ему турецкого подданства. И получил положительный ответ. Сегодня он живет между Стамбулом и Парижем. С большей частью семьи он в ссоре. Они не понимают, почему он не желает рассказывать о своем великом отце.

Мне очень хотелось встретиться с Мемедом. Я нашел его турецких и парижских знакомых. Разыскал двух польских приятелей, утверждающих, что они до сих пор поддерживают с ним контакт. Добрался до его сводной сестры Ренан, которая вместе с ним провела первые годы в Польше, а сегодня живет в Стамбуле.

Все впустую. Друзья даже слушать не хотели мои просьбы о встрече с Мемедом. Их воспоминания каждые несколько минут прерывались репликами: “Это не для печати и это не для печати”. Через несколько дней — может быть, после беседы с Мемедом — они запретили мне цитировать наши разговоры.

Ренан вначале пригласила на ужин. Но в последнюю минуту извинилась и отменила встречу.

Стоило мне хоть немного приблизиться к Мемеду, как я наталкивался на непробиваемую стену, которой он отгородился от журналистов. Словно одна лишь мысль, что придется говорить об отце, причиняла ему огромную боль. Словно слишком много было в его молодости всех этих утренников, праздников, встреч в Клубе международной прессы и книги и отцовских обожателей. Словно он хотел вычеркнуть из памяти то, что он — сын Назыма Хикмета, великого поэта, коммуниста, человека, не боявшегося ни тюрьмы, ни Сталина, человека, раздававшего деньги направо и налево, но так и не сумевшего стать хорошим мужем и отцом.

Вера

Через неделю после смерти Хикмета в его пиджаке было найдено стихотворение “Вере”:

— Поспеши ко мне, — велела.

— Посмеши меня, — велела.

— Полюби меня, — велела.

— Погуби себя, — велела.

Поспешил.

Посмешил.

Полюбил.

Погубил[34].

Пару лет спустя турецкое правительство сняло запрет на его творчество. Его стихи наконец были изданы на берегах Босфора. Началась хикметомания — невероятный бум на его поэзию, который продолжается до сих пор.

В 2008 году, в сотую годовщину со дня рождения поэта, известный турецкий композитор написал в его честь ораторию. Любая книжка с его именем на обложке продается многотысячными тиражами. Как и диски с музыкой к его стихам. В “Фейсбуке” существует несколько десятков его фан-клубов. В Стамбуле открыт музей. Больше дюжины независимых комитетов добиваются разрешения на возведение памятника.

В начале 2009 года, через сорок шесть лет после смерти Хикмета, турецкое правительство реабилитировало его и вернуло ему гражданство. Многочисленные комитеты добиваются переноса его останков в Турцию. У них серьезный аргумент: Назым тосковал по родине и в стихах писал, что хочет быть похороненным в Турции.

Но их действия обречены на неудачу. Решение должны поддержать ближайшие родственники. А единственный сын поэта — через своего адвоката — сообщил, что отец должен остаться в Москве.

Мечта Синана

Я не люблю нанимать проводников.

Как правило, они знают не больше того, что я и сам могу прочитать в путеводителе Lonely Planet. Скажешь такому: “Отведи меня в какое-нибудь необычное место”, — а он ведет в первую попавшуюся мечеть: вот, мол, смотри, какая необычная.

Кандидат в проводники должен меня по-настоящему ошеломить, чтобы мне захотелось тратить на него свое время и деньги.

Проводник в Эдирне, древней столице османов, был похож на подрабатывающего бедного учителя. Он показывал мне жемчужину османской архитектуры — восхитительную многоуровневую мечеть Селимие. На нем были мятые штаны, старомодный свитер и очки в роговой оправе. Казалось, передо мной типичный зануда, но он сразу же меня удивил. Вместо предсказуемого зачина “Я расскажу тебе о самой большой мечети в Турции” он произнес: “Я расскажу тебе о самой большой мечте зодчего Синана”.

Я весь обратился в слух.

1

— Такой архитектор, как Синан, рождается раз в тысячу лет. Синана называют турецким Микеланджело, но Микеланджело ему и в подметки не годился. Его счастье, что он родился на Западе, а Синан на берегах Босфора. Турку и сегодня сложно пробить себе дорогу за границей, — с грустью говорит проводник в мятых штанах. В подтверждение своих слов он показывает мне дивное, выложенное изразцами ложе султана. — Отец Синана зарабатывал на жизнь изготовлением надгробий. Он был христианином. Поэтому юношей Синан попал в корпус янычар, чудо-солдат, набираемых из сыновей неверных.