Владимир Мономах - Василий Седугин

– Ропот идет среди горожан. Хотят сдаваться.

– Нельзя сдаваться, посадник! – загорячился Олег. – Немного еще продержимся, и уйдут супостаты!

– Да какие они супостаты, – возразил Богша. – Свои, русы. Да еще во главе с великим князем…

– Все равно. Раз уперлись, надо стоять до конца!

– Так-то оно так… Только ропот начался среди горожан. Видно, князья не дремлют. Подозреваю я, что заслали лазутчиков в Стародуб, пускают они разные слухи…

– Что еще за слухи? – встрепенулся Олег. – Вешать таких надо на деревьях! Чего жалеть? Война идет, а вы нянькаетесь, как с малыми детьми!

– Нянькайся не нянькайся, а слухи очень зловредные. Стали говорить в народе, будто ты, князь, неправду сказал, что Чернигов у тебя отобрать хотят Всеволод с Владимиром. На самом деле по-иному дело обстоит.

– Это как – по-другому?

– А так! – уже резко ответил посадник. – Посылали-де Святополк и Владимир приглашение тебе, князь, принять участие в съезде князей, чтобы объединить все силы и ударить по половцам. А ты, говорят, отказался. Вот они и пришли в твои земли, чтобы заставить изменить решение!

Это было столь неожиданно для Олега, что он на мгновение растерялся, не зная что ответить. Наступила неловкая пауза. И Богша понял, что слух правдивый. Полуотвернувшись, сказал:

– Извини, князь, но только не намерен я больше класть головы горожан ради капризов твоих. Замиряйся с князьями и отправляйся в поход вместе со всеми против поганых. Это тебе последнее слово от жителей города и от меня тоже!

У Олега не оставалось выхода, и он смирился. Тридцать три дня оборонялся Стародуб, а потом открыл ворота. Из них вышел Олег, посадник, священники с хоругвями и иконами и почетные горожане, поклонились великому князю Руси Святополку, попросили прощения за свою строптивость. Святополк простил и разрешил вернуться в город, а Олега забрал в свой шатер. Там вместе с Владимиром Мономахом повел он с ним строгий разговор.

– Почему ты, князь, оказываешь непослушание мне, хозяину земли Русской? – спрашивал он его. – Зачем отказался прийти со своим войском по моему зову?

– Боялся несправедливостей, – отвечал Олег, непримиримо сжав губы. – Думал, вызываете меня не на съезд князей, а чтобы расправиться со мной за Чернигов.

– Следовало бы! – вмешался Мономах. – Это надо же: привел на Русь поганых и разрешил им грабить русские земли!

Олег сузил глаза и, вперив злой взгляд во Владимира, ответил, раздельно выговаривая каждое слово:

– А не ты ли первым пригласил степняков и вместе с ними разграбил и сжег Полоцк? Или забыл?

– Нет, не забыл. Только не я зазвал кочевников, а великий князь Изяслав, а я со своей дружиной оказался с ними рядом.

– Не только рядом, но совместно с половцами разоряли полоцкую землю! У себя в глазах бревна не видишь, а у меня соломинку заметил!

– Ничего себе – соломинка! Отчую землю в прах обратил!

– Ну хватит-хватит, – остановил двоюродных братьев великий князь. – Что было, то миновало. Теперь давайте думать о том, как жить дальше. Подумал я и решил так. Пусть Олег оставит Чернигов и отправится пока к брату в Смоленск. Это будет ему наказанием за строптивость и непослушание. Да и от половцев проживать будет далеко, союз их сам собой разрушится. Но Чернигов останется за его родом, за Святославичами. Кто там сядет, пусть решают сами. Вот так я постановил!

Только вышел Мономах из шатра, как подскочил к нему торк, стал выкрикивать сполошно:

– Беда, князь! Скорей поспешай домой, князь! Жена умерла!

Будто жаром обдало всего Мономаха. Его Гиты нет на белом свете! Надо быстрее мчаться домой, хоть на похороны успеть!

Не раздумывая, вскочил на коня и галопом понесся по дороге на Переяславль. Что случилось за то время, пока был в походе? Когда уезжал, была она беременна на последнем месяце. Не иначе тяжелые роды и повитухи не смогли уберечь княгиню!

Мономах скакал, а тяжелые думы одолевали его, мешали мысли, заставляли перебирать в уме прошлое, взглянуть на свое поведение со стороны. Что видела она, Гита, на Руси? Приехала в чужую страну, в чужой народ, с другим языком и иной культурой. Она искала для себя опору прежде всего в нем, своем супруге, но нашла ли? Нет, до последних дней был он с ней сдержан и холоден. Она дарила ему одного сына за другим, а он не мог преодолеть отчуждения к ней, видно, помнил свою старую любовь, свою Белославу… Но так ли это? Да нет, пожалуй. После встречи с Белославой в Киеве он как-то успокоился, ушел куда-то вдаль ее образ, почти не вспоминал он о ней. Что было, то прошло. Но и к Гите не почувствовал никакого влечения. Нет, он не обижал ее, был ровным и внимательным в обращении, ни разу не повысил голоса. Но не давал он ей теплоты, ни тем более любви. И она все терпела! Ни разу не пожаловалась, ни разу не укорила его. Соберет в поход, скажет напутственные слова, ласково встретит… Такую жену на руках бы носить!… И вот ее нет, и он уже не сможет попросить у нее прощения, покаяться в своей черствости и бездушии… Ах, если бы можно было вернуть все назад!

Меняя в каждом городе коней, на третий день прискакал в Переяславль. Бросил узду выскочившему ему навстречу гридю, спросил:

– Куда положили княгиню?

– В своей светлице она, – ответил тот.

Мономах взбежал по лестнице, настежь растворил тяжелые входные двери и помчался на верхний ярус. Встречные люди шарахались от него.

Наконец ворвался в светлицу. На кровати лежала Гита, бледная, измученная, но с просветленным взглядом. Рядом с ней виднелось розовенькое личико новорожденного. Гита была жива! И тут Владимир упал на колени, взял ее худенькую тоненькую ручку и прижался к ней щекой, словно безумный повторяя одно и то же слово:

– Жива! Жива! Жива!

Потом выяснили, почему дошел до него такой нелепый слух. У Гиты были трудные роды. Повитухи стали бояться за ее жизнь. Послали гонца к Мономаху, велели передать: «Поспешай, князь, домой, жена при смерти». Гонец загнал коня, в окрестностях Переяславля он пал. И тут оказался недалеко конный торок, плохо понимавший по-русски. Гонец попросил его срочно сообщить Мономаху, что жена его при смерти. Но тот, услыхав слова «жена» и «смерть», передал весть по-своему.

С тех пор Мономаха будто подменили. Он почувствовал необыкновенную нежность к Гите, этой хрупкой, но мужественной женщине. Он провожал ее взглядом, он не стеснялся показать ей свою любовь. И Гита расцвела. Из хмурой, сдержанной женщины она превратилась в спокойную, величественную княгиню, покорявшую своей особой, своеобразной красотой, заботливым и чутким отношением к своим подданным.

Думая о Гите, невольно сравнивал он ее судьбу с судьбой сестры своей Евпраксии. Была она высватана в Германию за маркграфа Нордмарки Генриха и за пределами Руси претерпела много бед. Жениху в то время было семнадцать лет, а Евпраксии четырнадцать. Четыре года провела сестра в монастыре, готовясь к замужеству. Наконец приняла католическую веру, взяла себе имя Адельгейды. Она и прежде поражала красотой, но теперь просто завораживала окружающих.