Луки и арбалеты в бою - Григорий Панченко

Я не приделал рукоятки к своему мечу; он был в ножнах (очередной случай полного непонимания переводчиком „оружейных“ подробностей. Видимо, эту фразу надо понимать так: „Я не вытащил заранее саблю из ножен и не подвесил ее к запястью за темляк“. В Польше и Московской Руси так саблю к руке подвешивали и при ближней стрельбе из лука, и при копейной атаке. При этом легкая сабля практически не мешала действовать другим оружием – а вот меч или палаш бы помешал. – Авт.). Вытащить меч не было времени; я остался один-одинешенек среди множества врагов. Стоять на месте было нельзя, и я повернул коня; еще один удар мечом попал по колчану со стрелами.

Когда я проехал семь-восемь шагов, ко мне присоединились те три человека. Тенбель ударил мечом также и Дуст-Насыра. Нас преследовали на протяжении полета стрелы.

„Спортивная“ стрельба из турецкого лука с использованием кольца на большой палец левой руки и прикрепленного к нему желоба: это помогает задействовать короткую и легкую стрелу. Возможно, так выглядел „гушангир“ Бабура?

Арык Хакана – большой поток и течет глубоко: перейти его можно не везде; бог помог, и мы вышли прямехонько к одной из переправ через арык. Лошадь Дуст-Насыра очень ослабла и, перейдя арык, упала. Остановившись и посадив его на одного из наших коней, мы поехали к Ошу вдоль возвышенности, что между Харабуком и Фарагина. Когда мы вышли на возвышенность, к нам присоединился Мазид-Тагай. Ему попала в ногу стрела, ниже колена. Хотя она и не прошла насквозь, Мазид Тагай добрался до Оша с большим трудом. Много добрых молодцов посбивали с коней; Насыр-бек, Мухаммед-Али-Мубашшир, Ходжа-Мухаммед-Али, Хусрау-Кукельташ, Нуман-Чухрс пали в этом походе. Так как нога у меня была ранена стрелой, то я шел с трудом, опираясь на палку (рана оказалась очень серьезной, с повреждением кости, что безусловно указывает на высокие боевые качества „свистящей стрелы“. – Авт.)».

«…На моих людей напал большой отряд врагов, конных и пеших, их подняли с того места и оттеснили в переулок. В это время подъехал я и тотчас же погнал своего коня на врагов; они не могли устоять и опрометью побежали. Когда мы выгнали их с улицы, пригнали на открытое место и взялись за мечи, моего коня ранили в ногу стрелой. Конь упал на колени и сбросил меня на землю, среди врагов. Я быстро поднялся и пустил стрелу. Под моим оруженосцем Кахилем был довольно плохой конь. Спешившись, он подвел его ко мне. Я сел. Поставив в том месте людей, я направился к другой улице. Султан-Мухаммед-Веис, увидев, какой плохой у меня конь, спешился и подвел ко мне своего коня Я сел на его коня. В это время Камбар-Али-бек, сын Касим-бека, раненый, прибыл от Джехангир-мирзы. Он сказал: „На Джехангир-мирзу напали!“ Оказавшись напротив ворот, я увидел, что Шейх-Баязид в фарджии, надетой поверх рубахи (фарджия – „бытовая“ куртка: т. е. Бабур подчеркивает, что его враг не успел надеть доспехи. – Авт.), въезжает в ворота с тремя или четырьмя всадниками. Я положил стрелу, лежавшую у меня на тетиве, выстрелил и чуть не попал ему в шею. Очень хорошо выстрелил! Шейх-Баязид поспешно въехал в ворота и. повернув направо, помчался по улице. Мы тоже бросились ему вслед. Мирза-Кули-Кукельташ хватил одного пехотинца палицей; другой пехотинец, когда Мирза-Кули проезжал мимо, направил на Ибрахим-бека стрелу.

Ибрахим-бек крикнул: „Хай! Хай!“ – и проехал мимо; тот в упор пустил мне стрелу под мышку. Стрела пробила два листа моей калмыцкой кольчуги. Стрелявший пустился бежать, я выстрелил ему в спину. В это время один пеший бежал по валу; я выстрелил и пригвоздил его шапку к зубцу стены. Шапка повисла, прибитая к зубцу; тюрбан его обвился вокруг руки. Другой конный проскакал мимо меня, к той улице, куда убежал Шейх-Баязид. Я кольнул его мечом в висок. Он уже падал с коня, но оперся об уличную стену и не упал. С большим трудом он убежал и спасся (Обратим внимание, что Бабур, так никого не сумев убить ни стрелой, ни клинком, все-таки считает, что провел этот бой очень хорошо. И он действительно прав: в тесной круговерти уличной схватки, когда приходится стрелять и рубить „навскидку“, почти не успевая увидеть противника, такие неприцельные действия помогают не только выжить, но даже и победить. – Авт.)».

«Оттого ли, что конь Ибрахим-бека был слаб, или оттого, что он сам был ранен, но он сказал мне: „Мой конь утомился!“ У Мухаммеда-Али-Мубашшира был нукер по имени Сулейман. При таких обстоятельствах, хотя никто его не заставлял, он спешился и отдал своего коня Ибрахим-беку. Очень благородное сделал дело!»

«Поставив людей в укрытие, я сам, пеший, взошел на какой-то пригорок и стоял на страже, как вдруг на один из холмов позади нас вскачь поднялось множество конных. Проверить, сколько их, не удалось. Мы сели на коней и пустились вперед. Преследователей было, верно, человек двадцать-двадцать пять, а нас – всего восемь, как уже упомянуто. Если бы мы сразу точно узнали, сколько их человек, то хорошо бы подрались с ними, но мы думали, что за этими преследователями идет еще другой отряд. Поэтому мы продолжали уходить. Бегущему войску, будь его и много, нельзя тягаться даже с немногочисленными преследователями. Ведь говорят: „Разбитому войску приличествует крик „хай“ (в данном случае – горестный возглас. – Авт.)!

Хан-Кули сказал: „Так не годится! Они заберут нас всех! Выберите двух хороших коней и скачите быстрей вдвоем с Мирза-Кули-Кукельташем. Может быть, сможете уйти“. Он говорил разумно: раз боя не вышло, то таким образом можно было бы спастись, – но согнать кого-нибудь сейчас с коня и оставить среди врагов было бы неблагородно.

В конце концов враги, один за другим, все отстали. Конь, на котором я ехал, был слаб. Хан-Кули, спешившись, отдал мне своего коня; я перескочил прямо со своей на его лошадь, а Хан-Кули сел на моего коня.

Между тем Дуст-Насыра и Абд-аль-Куддуса, сына Сиди Кара, которые остались сзади, сбили с коней. Хан-Кули тоже отстал; защищать его и оказывать ему помощь было не время.

Мы ехали дальше, куда везли сами кони. Чей конь не шел, тот отставал. Лошадь Дуст-бека, обессилев, отстала. Конь, что был подо мной, также начал слабеть. Камбар-Али спешился, отдал мне своего коня и, пересев на моего, отстал.

Ходжа-Хусейни был хромой. Отстав, он потащился к холмам. Остались я и Мирза-Кули-Кукельташ; кони уже не могли скакать, и мы трусили рысцой. Конь Мирза-Кули начал заметно слабеть. Я сказал: „Если брошу тебя, куда пойду? Едем! Живые или мертвые – будем вместе“. Я ехал и несколько раз оглядывался на Мирза-Кули; наконец, он сказал: „Мой конь притомился, он не может идти. Не беспокойтесь, глядя на меня; поезжайте, может быть, вам удастся уйти“.

Я оказался в трудном положении: Мирза-Кули тоже отстал, я остался один. В это время показалось двое врагов: одного звали Баба-Сайрами, другого – Бенде-Али. Они подъехали ко мне ближе; моя лошадь выбилась из сил. На расстоянии около куруха (примерно 2 км. – Авт.) была гора. По пути мне встретилась груда камней. Я подумал: „Конь утомился, до горы еще далеко. Куда пойду? В колчане у меня штук двадцать стрел. Сойду с коня и буду стрелять с этой груды камней, пока хватит стрел“. Еще мне пришло в голову, что, может быть, удастся добраться до горы: когда достигну ее, то заткну за пояс пучок стрел и вскарабкаюсь на гору. Я очень полагался на крепость своих ног.