История любви в истории Франции. Том 3. В интимном окружении королев и фавориток - Ги Бретон

[50]

Это второе письмо сильно встряхнуло короля, однако не заставило его принять решение.

Он испытывал угрызения совести в отношении тех, с кем вместе сражался, дорогих его сердцу гугенотов, которые следовали за ним повсюду и готовы были за него умереть.

И тогда за него взялась Габриэль.

С некоторых пор фаворитка всерьез подумывала о том, чтобы выйти за него замуж, но она также знала, что только папа может расторгнуть брак короля и Марго. Вот почему она решила убедить Генриха IV стать католиком. Как-то вечером, когда он, по обыкновению, делился с нею своими заботами, она высказала ему свое мнение.

Из боязни так никогда и не приобщиться к роскошной жизни в Лувре она вдруг сделалась необыкновенно красноречивой и нашла собственные аргументы, которые взволновали любовника. Кроме того, она обратила его внимание, как пишет Мезере, «на нищету народа и на то, что в противном случае до конца своих дней он будет проводить все время с оружием в руках, в мучениях и тревогах, подстерегаемый случаем и ловушками, без надежды на отдых и радости жизни»[51].

После чего она воспользовалась всеми средствами, которыми владеет любящая женщина, и преуспела там, где советники, маркиз д`О и даже Сюллн, провалились[52].

[53]

17 май Генрих IV сообщил своему окружению, что желает перейти в католичество.

Немедленно были начаты переговоры между представителем короля Плесси Морне и высокопоставленными прелатами. Эти переговоры длились два месяца, которые для Генриха IV, искренне привязанного к своей религии, были тяжким временем. Но Габриэль была так убедительна, так нежна, так ласкова, что он поехал в Сен-Дени и оттуда написал ей 23 июля свое знаменитое письмо:

«Я приехал сюда рано вечером, и Дьегар надоедал мне до самого отхода ко сну. Мы надеемся на перемирие и на то, что оно будет заключено сегодня. Что касается меня, я нахожусь в стане лигистов, у монахов ордена Св. Фомы. Сегодня с утра я начинаю переговоры с епископами. Помимо эскорта, о котором я сообщил вам вчера, я направляю к вам пятьдесят стрелков, из пищали, которые вполне стоят кирасиров. Надежда увидеть вас завтра удерживает меня от более длинных рассуждений. Именно в воскресенье мне предстоит совершить опасный „прыжок“. Сейчас, когда я вам пишу, за моей спиной толпится добрая сотня раздражающих меня людей, которые добьются того, что я возненавижу Сен-Дени, как вы ненавидите Мант[54]. Прощайте, душа моя, приезжайте завтра пораньше, потому что мне уже начинает казаться, что я не видел вас целый год. Миллион раз целую очаровательные ручки моего ангела и уста моей дорогой госпожи. 23 июля».

Во второй половине дня состоялась очень важное совещание, на котором король задал богословам множество вопросов, касающихся церковных догм, Пресвятой Девы и чистилища. После пятичасовых дебатов, бледный и несколько запыхавшийся, он сдался и заявил, что его достаточно просветили, чтобы он мог стать католиком окрепла в сознании этой дамы, и в то же время ей дали понять, что все министры, вместе взятые, не смогли бы аннулировать его первый брак и что только папа способен разрубить этот узел, она прислушалась к настойчивым уверениям тех, кто, сменив свои убеждения, бахвалился, что расправится с нею; и тогда она употребила всю свою красоту и все время, как днем, так и ночью, чтобы убедить короля сменить религию».

— Сегодня я вручаю вам свою душу, — произнес он, крайне взволнованный, — и предупреждаю, берегитесь, потому что оттуда, куда вы меня ввели, я выйду только со смертью, в чем клянусь вам и торжественно заверяю.

«И когда он говорил это, — добавляет Л`Этуаль, — сообщивший его слова, у него на глазах выступили слезы».

Узнав о решении короля, сотни парижан прибыли в Сен-Дени, желая его поздравить и поприветствовать. Но он никого не принял, а просто заперся в комнате, со своей Габриэль, которая только что приехала…

* * *

Церемония отречения произошла в воскресенье 25 июля. С раннего утра парижане заполнили все улицы, богато украшенные гобеленами и цветами. К восьми часам утра, предшествуемый полком швейцарцев и двенадцатью трубачами, появился Генрих IV, облаченный в белый атлас. Голову его украшала черная шляпа. И тогда воздух взорвался мощным криком, криком, разрушившим все надежды лигистов, испанцев и лотарингцев:

— Да здравствует король!

При входе в церковь Генриха IV ждал архиепископ Буржский:

— Кто вы? — спросил он.

— Я король!

— О чем вы просите?

— Я прошу принять меня в лоно католической, апостольской и римской церкви.

— Желаете ли вы этого искренне?

— Да, я этого хочу и желаю.

На ступенях церкви толпились люди. В первом ряду король заметил Габриэль и улыбнулся ей с нежностью. Потом он преклонил колени и произнес слова обета:

Как видите, нет и речи о знаменитой фразе «Париж стоит мессы», которую так часто ставят в упрек Генриху IV. Слова эти, однако, были сказаны, но не королем, а Сюлли. Доказательство этого найдено в сатирическом сборнике, опубликованном в 1622 году и озаглавленном «Причитания роженицы»: «Оно, конечно, верно, говорит одна кумушка, веревка на виселице всегда пахнет хворостом; и как однажды герцог де Росин сказал королю Генриху Великому, которому Господь дал отпущение грехов, когда спрашивал, почему последний не ходит к мессе: „Сир, сир, корона стоит мессы“.

«Перед лицом Всемогущего я торжественно обещаю и клянусь жить и умереть в лоне католической, апостольской и римской религии, охранять и защищать ее от всех ценой собственной жизни, а также отказаться от всякой ереси, враждебной этой церкви».

После этих слов ему было позволено войти в церковь, где он исповедался и прослушал мессу.