Мгновенная смерть - Альваро Энриге

В 1620 году врач и биограф Джулио Манчини посвятил главу своей книги «Рассуждения о живописи» Микеланджело Меризи да Караваджо. Когда-то он лечил его, угодившего в сложную переделку, от ножевых ранений и последствий ударов копытами. Немногословную биографию он начинает так: «Век наш многим обязан искусству Меризи»^[110].

У Джулио Манчини мы узнаем, что Караваджо прибыл в Рим в 1592 году, в возрасте двадцати трех лет. Со временем он поселился в лоджии семейства Колонна и состоял на жалованье у вдовы Камиллы Перетти де Монтальто, сестры Сикста V. Вероятно, он попал туда по рекомендации маркизы Костанцы Колонны, в свое время нанимавшей его отца мастером-каменщиком. Она всегда испытывала слабость к Караваджо: заботилась о нем, когда он был еще ребенком, во время чумы, унесшей его родителей, и всю жизнь благоволила ходатайствам о работе и покровительстве, которые он не ленился ей посылать.

Не исключено, что Колонна хотели внедрить своего художника в бушующий Рим начала XVII века: Милан уже дал крупных банкиров, блестящих военачальников и выдающихся священнослужителей, но не мог претендовать на место влиятельного города в масштабах вечности, не породив человека, способного расписать храм в Риме.

Обретаясь в лоджии палаццо Колонна, Караваджо писал всяких незначительных святых. Камилла Перетти устроила его к подонку в сутане Пандольфо Пуччи, который заставлял его работать за скудные харчи. Челядь в доме Пуччи перебивалась зеленым салатом.

Манчини пишет: «Салат на первое, второе и третье, и даже вместо зубочистки». Напиваясь вдрызг с целью забыть о том, как страшно быть молодым художником в городе, куда уже съехались все молодые художники Европы, Караваджо обзывал своего господина «Монсеньором Салатом». Тот факт, что Манчини было это известно, свидетельствует, что сам доктор в юности тоже не отличался примерным поведением.

Разумеется, вскоре Микеланджело улизнул со службы у Камиллы Перетти и Пандольфо Пуччи. С собой в качестве награды он прихватил катыш Болейн. Его интересовала не только шкатулка, которую он наверняка заложил по бросовой цене у какого-нибудь захудалого ювелира. Игра в паллакорду была его второй великой страстью и источником заработка.

Это его грязные ногти появились из-под слоя пепла, оставленного пожаром Контрреформации, — только вместо того, чтобы раскрыться солнцу, подобно бабочке, они хапнули теннисный мячик и проворно спрятали в карман.