Дикая тишина - Рэйнор Винн

Мной овладел страх, я не могу решиться. Смотрю вниз, на свои ноги в черных тапочках, такие тяжелые, стоящие на последнем тюке спрессованного сена. Горло наполняет металлический вкус паники; грудь трепещет от частого дыхания. Страх. Снизу поднимается прохладный воздух, касается взмокшей от пота кожи, и я чувствую, какое подо мной огромное, пустое пространство. Оттуда доносятся звуки: дети кричат и смеются. Смеются надо мной.

– Прыгай, прыгай, прыгай!

Я пячусь, спотыкаюсь о торчащую веревку, которой перевязана сухая трава, и страх взрывается во мне ударом в сердце, когда я, зажмурившись, падаю навзничь. Теперь голоса тише, но я все еще на сене. Я лежу на спине, на жестких, плотно перевязанных тюках выгоревшей на солнце травы, кожу царапают подмаренник, чертополох и полевой лютик. Приступ страха утихает, и мое дыхание постепенно успокаивается в плотном, глубоком, сгустившемся воздухе. Знакомый свод крыши амбара совсем рядом, я еще никогда не видела его так близко. Мне уже восемь лет, но я никогда не поднималась так высоко, к самым балкам, на которых держится крыша, туда, где паук плетет на гофрированном цинке паутину. Медленно, методично. От сена поднимается тепло и встречается с солнцем, опаляющим цинковые пластины. Я останусь тут – одна, в безопасности. Воробьи возятся и перекрикиваются, порхая вокруг гнезда. Они покинули его еще несколько недель назад, но все равно возвращаются, чтобы посидеть тут и побраниться. Я знаю, что она у меня за спиной, чувствую ее присутствие. Я всегда знала, что она тут живет, но никогда еще не забиралась так высоко, так близко к ее территории. Это запретное место, и я понимала, что мне сюда нельзя, но вот я здесь. Небольшие тюки сена плотно сложены друг на друга почти до самой крыши, но с одной стороны они образуют ступени, чтобы работники могли залезать по ним, ловить каждый тюк, отправленный наверх электрическим подъемником, и укладывать на место. К концу этого жаркого сухого лета амбар будет забит сеном под завязку. Сбоку от ступеней – отвесная стена из сена, метров двадцать высотой. Внизу стоят мои двоюродные братья, они ждут меня возле кучи сена, которую мы соорудили, разворошив несколько тюков, чтобы устроить себе посадочную площадку – сухая трава должна смягчить падение. Они все уже спрыгнули, бросились вниз без сомнений или раздумий, и теперь стоят на ярком солнышке. А я застряла наверху, не в силах решиться. Страх удерживает меня, как стеклянная стена. Страх упасть, страх приземлиться, страх, что нас застукают, страх, что меня накажут.

Я не раз видела, как она проносится над живой изгородью в сумерках, желто-белая, бесшумная, но здесь, практически в темноте, она кажется серой. Глаза у нее вроде бы закрыты, но я чувствую, что она смотрит на меня. Она неподвижно замерла в дальнем углу под крышей, гладкие перья аккуратно сложены. Дневные часы она всегда проводит здесь, но с наступлением ночи покидает свое укрытие, летит над полями и кустами. Она резко поворачивает голову в сторону, заслышав крик лысухи на пруду, потом медленно возвращается в прежнее положение, ее круглые глаза широко раскрыты и глядят на меня, не мигая. Лысух я знаю. Я часто сидела на берегу ручья среди ивовых деревьев и наблюдала за ними. Самочки гнездились в зарослях камыша на кучках веток, возвышаясь над самой поверхностью воды, они ждали, пока яйца проклюнутся и крошечные серые шарики попадают из гнезда в воду, тряся рыжими головками в мокром удивлении. Растянувшись на ветвях ивовых деревьев бесконечными летними днями, я смотрела, как яркие лобики птенцов постепенно бледнеют и сливаются с белыми клювиками – это обозначает их переход во взрослую жизнь. Сейчас по крикам я знаю, что лысухи чего-то испугались, и их серые лапки быстро молотят по мелководью, унося их на безопасную глубину. Но встретившись взглядом с совой сипухой, я понимаю, что совсем ее не знаю, она мне чужая.