Двор чудес - Мишель Зевако

Монклар стремительно помчался в подземелье к Лантене, все время твердя про себя:

— Нет сомнений! Это действительно мой сын!

Твердил так упорно, что это, быть может, уже начиналось безумие…

Теперь он плакал. Бросившись к Лантене, он крикнул:

— Иди ко мне!

Лантене только показал ему оковы.

— Трижды безумец! Я велел заковать своего сына и даже не подумал освободить!

Подняться в караульную, схватить ключи от кандалов, в два отчаянных прыжка вернуться вниз — на все это у Монклара ушло несколько секунд.

Он попытался открыть замки. Но руки у него чересчур дрожали.

— Погоди, погоди минутку, видишь, замок заржавел…

Два огромных замка отпер сам Лантене. Цепи упали со страшным звоном. Два тюремщика бегом спустились вниз и встали в дверях застенка.

Монклар, увидев тюремщиков, пошел на них с кинжалом в руке.

— Кто вас сюда звал? — грозно крикнул он. — Еще шаг — заколю, как собак!

Растерянные, тюремщики в ужасе убежали. Монклар вернулся к Лантене, взял его за руки:

— Бедные твои ручки… Очень тебе было больно?

— Да нет, отец, пустяки…

— А тут-то выше! Все изранено, все искалечено! Что за проклятые кандалы!

— Неважно, батюшка, неважно…

— Батюшка! Как отрадно слышать, когда так тебя называют! Двадцать с лишним лет — слышишь? — двадцать с лишним я этого слова не слышал! А уж как я этого ждал! Как старался вообразить себе твой голос!

— Бедный батюшка!

— Ну что же, скажи мне — ты думал хоть иногда об отце? Старался вспомнить его? Как ты, должно быть, страдал…

— Страдал, это правда, — ответил Лантене. — И как раз от того, что ничего никак не мог вспомнить…

— Пошли… нет… побудем еще немного здесь. Ведь здесь я и нашел сына! Сына! Господи! Уж мало ли я плакал! Но ты, сынок, не появлялся…

— Иногда в моем уме как будто что-то вспыхивало… казалось, я найду эту нить, распутаю клубок воспоминаний… И вот во дворе оно и случилось: воспоминания проснулись одно за другим… Чугунный фонарь… Потому что однажды — помнишь, отец? — однажды ты что-то мне дал, какую-то игрушку, не помню… и она зацепилась за этот чугунный фонарь…

— Помню, помню… волан… воланчик с красными перьями…

— Верно, верно! Я помню, там было что-то красное…

— Говори еще! Говори!

— Один солдат его отцепил… а фонарь так и остался у меня в глазах.

— Подумать только, а в прошлом году я чуть было не велел его убрать!

— Батюшка, я все равно узнал бы… Есть и другие приметы…

— Да и как бы ты не узнал, что старый отец твой здесь! Так непременно должно было быть — слышишь ли? Но как же ты хорошо говоришь! Так свободно, изящно…

— Это вам по-отцовски кажется, батюшка…

— Нет-нет, это верно… Как будто ты получил образование… Кто тебя учил? Какой почтенный, добрый человек позаботился о твоем воспитании? Ведь не эта же ужасная ведьма…

Лантене побледнел, вся его радость вдруг испарилась. Он чуть было не произнес имя Этьена Доле — но он был человек благородный и скорби свои хранил при себе.

Но тут Монклар все с той же быстрой переменчивостью мыслей, что замечалась в его действиях и словах с тех пор, как он первый раз вошел в застенок, воскликнул:

— Какой же я дурак! Держу тебя здесь, в этой вонючей камере! Ты же, должно быть, смертельно проголодался… Пошли, пошли… приготовлю тебе поесть…

В этот миг дверь камеры закрыла чья-то тень и голос Лойолы произнес:

— Так! Что это значит? Великий прево готовит побег заключенного? Да вы с ума сошли, граф де Монклар!

* * *

Да, это говорил Лойола.

Час казни Лантене приближался, и преподобный отец явился преподать узнику утешение религии. То был знак великого уважения к нему. Для других заключенных, даже для знатных вельмож, Лойола бы шага не сделал.