Чингисхан. Империя серебра - Конн Иггульден

Переносить боевые действия на Сучжоу Угэдэй не стал. Этот город находился уже в пределах царства Сун, на берегу реки Янцзы. А даже если бы и не там, то все равно это место такой небывалой красоты, что на него рука не поднималась. Поэтому хан, оставив под стенами города два тумена, взял себе в сопровождение лишь один джагун[19]стражи.

Прогуливаясь под оком двух стражников в уединенном месте с прудами и деревьями, он чувствовал в себе умиротворенность. Вопрос: сравнятся ли когда-нибудь сады Каракорума с тихой прелестью этих искусно распланированных кущ? Даже сомнение берет. Свою невольную зависть Угэдэй предпочел скрыть — во всяком случае, от назойливо семенящего рядом сунского управляющего.

Свой Каракорум Угэдэй считал образцом нового миропорядка, но уже само положение Сучжоу возле величавого озера, а уж тем более его старинные улицы и здания, делали сравнение не в пользу монгольской столицы, заставляя ее выглядеть грубоватой простушкой, не овеянной к тому же мифическим дыханием веков. Угэдэй улыбнулся при мысли о том, как бы с такой обидной несправедливостью поступил отец. Скорее всего, он просто позабавился бы в своем духе — велел взять этот город и оставить на его месте пепелище: вот вам, тщеславные ничтожества, примите дар от монгольского хана.

А Яо Шу, интересно, не из таких же вот мест, как Сучжоу? Сам Угэдэй об этом монаха никогда не спрашивал, но вполне мог представить людей, подобных его советнику, гуляющими по таким вот безукоризненно чистым улочкам. Тулуй с Менгу отправились на рыночную площадь, купить что-нибудь в подарок Сорхахтани. С собой они взяли всего с дюжину воинов, но угрозы от города не исходило. Своему воинству Угэдэй незаметно передал: про грабеж и бесчинства в этом городе забыть. Кара за ослушание заранее ясна, так что Сучжоу оставался целым и невредимым, хотя и замирал от страха.

Утро хана было наполнено чудесами — от городского хранилища взрывчатого черного порошка, именуемого порохом (все работники здесь носили мягкие легкие туфли), до вызывающей изумление водяной мельницы, от работы которой огромные ткацкие станки самостоятельно изготовляли рулоны материи. Но не для того Угэдэй завел свои тумены в границы царства Сун. Небольшой, в сущности, город располагал хранилищами шелка, а у монголов каждый воин одет в рубашку из этого материала. То была единственная ткань, способная препятствовать впивающейся в плоть стреле. Так что по-своему она еще ценнее доспеха. Жаль только, что эту ценность люди Угэдэя усвоили однобоко: лишь некоторые из воинов снимали с себя эту одежду для стирки. И теперь к нечистому запаху вокруг туменов примешивалось еще и смердение изопревшего шелка, а сама одежда, напитываясь соленым потом, утрачивала свою эластичность. Вообще хану при его потребностях нужен шелковый запас не только всего Сучжоу, но и других подобных мест. Если же уничтожить поля с древними посадками белых тутовых деревьев, от которых кормились личинки шелковичных червей, производству шелка на том был бы положен конец. Отец Угэдэя наверняка все эти поля предал бы огню — так, для порядка. Но у Угэдэя и на это рука не поднялась. Часть утра он провел, завороженно наблюдая за чанами, где варились в своих коконах личинки, а затем их шелковые нити разматывались. Ну не чудо ли! Работники же там, невзирая на присутствие грозного гостя, трудились без передышки, приостанавливаясь лишь затем, чтобы раскусить для пробы очередной кокон. Судя по всему, на шелкопрядильнях Сучжоу голодающих нет.

Спросить имя семенящего рядом человечка Угэдэй не озаботился. Потея от усердия, тот все пытался нагнать фигуру в доспехах, тяжело и мрачно вышагивающую вдоль декоративных прудов. Отвечая на вопросы, сунский управляющий щебетал испуганной пташкой. Но, по крайней мере, общаться с ним можно — спасибо все тому же Яо Шу, что годами заставлял Угэдэя изучать язык.

Долго задерживаться в этих садах не получится: в туменах от такой красоты и роскоши зреет волнительность. Несмотря на жесткость указаний, излишне длительное пребывание возле города может обернуться нарушениями дисциплины. Угэдэй уже обратил внимание, что жителям Сучжоу хватило ума убрать с глаз своих женщин, но соблазн на то и соблазн, чтобы рано или поздно одерживать над человеком верх.

— Одна тысяча мер шелка в год, — сказал Угэдэй. — Это, я полагаю, Сучжоу произвести в силах.

— Да, господин. Материал добротный, с хорошим цветом, отливом и искрой. Хороший прокрас, без пятен и узелков.

Говоря это, управляющий часто и мелко кивал. Выглядел он жалко. При любом раскладе он был, можно сказать, обречен. С уходом монгольского войска сюда неизбежно нагрянут солдаты императора и спросят, почему это он заключил торговую сделку с врагом своего властелина. Так что удары палками по пяткам обеспечены. Управляющему ничего сейчас так не хотелось, как, уединившись в тиши садов, дописать свой последний стих и отворить себе вены.

Заметив в глазах спутника некоторую остекленелость, Угэдэй решил, что ему заложило слух от ужаса. Тогда он взмахом руки подозвал одного из своих стражников: тот, подойдя, взял управляющего за горло и потряс. Остекленелость сошла.

— Достаточно, отпусти его, — сказал Угэдэй. — Теперь ты меня слышишь? Хозяева твои и император — не твоего ума дело. Севером повелеваю я, так что рано или поздно они все равно поведут со мной торговлю.

В груди опять покалывало, поэтому в руке хан держал чашу с вином, в которую ему то и дело подливали. С наперстянкой боль вроде как притуплялась, но начинало плыть в голове. Вот хан в очередной раз выставил чашу, куда второй стражник тотчас подплеснул из худеющего бурдюка вина. На ходу темная струя по нечаянности плесканула на рукав, и Угэдэй выругался.

— Значит, так, — взглянул он на управляющего. — Нынче к тебе придут от меня писцы. — Слова он выговаривал нарочито медленно и тщательно, поскольку язык уже чуть заплетался, хотя человечек этого все равно не замечал. — С ними обсудишь все подробности, как да что. Плачу серебром, и цену даю немалую. Ты меня понял? Нынче же. К полудню. Не завтра и не через неделю.

Управляющий торопливо кивнул. К полудню его уже все равно не будет в живых, так что какая разница, о чем думает договариваться этот странный человек с варварским выговором и манерами. От одного лишь запаха монголов у благовоспитанного сунца перехватывало дыхание. Тут дело не только в изгнившем шелке и бараньем жире, а вообще: этот густой нечистоплотный дух людей, никогда не омывающих кожу у себя на севере, где воздух холоден и сух. А здесь, на юге, они потеют и смердят. Неудивительно, что этому хану так нравятся здешние сады. С прудами и широким ручьем — это одно из самых прохладных мест в Сучжоу.

Что-то в поведении управляющего привлекло внимание Угэдэя, и он остановился на каменном мостике через речушку. На ее поверхности безмятежно плавали лилии, стеблями уходя глубоко в черную воду.

— С цзиньскими правителями и торговцами я веду дела вот уже много лет, — сказал Угэдэй. Чашу он выставил над водой и сейчас задумчиво созерцал ее отражение снизу. Оттуда на него смотрела его зеркальная душа, родственница души теневой, что сопровождает каждый его шаг на свету. Лицо внизу было несколько одутловатым, с мешками под глазами. Чашу он не убрал, а, напротив, протянул ее своему отражению легко и естественно, словно доброму знакомому. Боль в груди вроде как улеглась, и Угэдэй с ленцой потер это место в грудине. — Так ты меня понял? Они лгут и изворачиваются, плодят ворохи бумаг — и все затягивают, затягивают, а до дела у них так и не доходит. Вообще в умении затягивать они хорошо поднаторели. Я же поднаторел в том, как добиваться того, что мне надо. Пояснить тебе, что произойдет, если вы сегодня не придете к договоренности?