Война роз. Троица - Конн Иггульден

Юный граф пожал плечами, вполне довольный собой и ни от кого этого не скрывая.

– Тебя я сейчас, Джеймсон, оставил без башки, и ты это знаешь. А на поле за мной будут люди, которые смотрят за моей спиной. Может быть, и ты, если к той поре еще не одряхлеешь. И ты бы проломил сэру Роберту голову, если б он начал на меня вот так наседать, а я бы уже проткнул кого-нибудь другого.

Кузнец хмыкнул, улыбнувшись всем своим широким лицом.

– Я бы, глядишь, и да. Сколько уж времени вас обучаю. А кому другому я бы дурачить себя не дал, особенно после эдаких-то оплеух.

Было видно, что на колкости в свой адрес он не обижается, хотя демонстративно повел из стороны в сторону ушибленной шеей.

– Молодцы! – подал с галереи голос Йорк. – Слушай своих наставников, Эдуард. С каждым разом, что я тебя вижу, у тебя получается все быстрей и напористей.

Оба мечника почтительно склонились, а раскрасневшийся от удовольствия Эдуард в ответ на отцову похвалу гордо отсалютовал мечом.

– У парня хорошая голова на плечах, – высказал свое мнение Солсбери, сам испытывая приподнятость от молодого задора своего друга. – Хороший баланс, начатки скорости. И при этом рассудительность. Значит, наставничество идет ему на пользу.

Йорк было отмахнулся, но радость за успехи сына источалась от него, как жар.

– В Эдуарде есть смелость, а Джеймсон с сэром Робертом знают, как вызволять ее наружу. Между тем Джеймсон силач каких поискать, а сэр Роберт постигал искусство боя сначала во Франции, затем в Англии. Мало кто владеет клинком так, как он. Еще несколько лет, и тогда, думаю, на парня действительно будет любо-дорого взглянуть.

В эту секунду оба обернулись на звук шагов, близящихся с дальнего конца галереи. Солсбери увидел свою сестру герцогиню Сесилию – жену Йорка и мать возбужденного юнца. Сейчас он, от избытка энергии, рубился внизу на дворе с воображаемыми вражескими полчищами. От вида этой юной жизни, подлинные битвы у которой только еще впереди, Солсбери почувствовал себя стариком.

– А мы тут смотрим, как упражняется Эдуард, дорогая Сесилия, – приветствовал он на подходе сестру. – Очень, очень многообещающий молодой человек. Хотя при его крови как могло обстоять иначе? Вот бы знать, будет ли в его возрасте столь же рослым его тезка король Эдуард? Мальчик растет как отборный пшеничный колос – всякий раз не успеешь оглянуться, а он уж вытянулся еще на дюйм. Мне кажется, твоего мужа он перерастет. Готов побиться об заклад.

Между тем сестра нянчила у груди своего младшенького, что лежал в надетой через плечо вышитой суме. Точнее, не лежал, а верещал с такой громкостью, что уже в нескольких футах становился несносен. Чувствовалось, что настроение Йорка с приближением жены меняется с радужного на пасмурное.

– А ну, как там мой племянник? – с напускной жизнерадостностью спросил Солсбери.

– Да вот мучается, до сих пор. Я нашла лекаря, который попробовал его распрямить, но бедняжка так зашелся, что я не выдержала. Это ты все устроил? – Она пронзила Йорка взглядом, под которым тот невольно отвернулся.

– Я всего лишь решил попробовать, Сесилия. Человек придумал что-то вроде деревянных растяжек, способствующих росту, всего на каких-то год-два. Есть у меня и мастера, готовые с твоего согласия их изладить. – Под новым, еще более свербящим воплем Йорк, наморщившись, сунул себе палец в ухо. – Боже ты мой, сил нет! Это чадо совсем лишилось сна, все только плачет и плачет. Я подумал, если ему вытянуть спину, для него это будет облегчение.

– Или же его переломит как тростинку, и жизни конец! – бросила Сесилия в сердцах. – Об этих твоих растяжках я больше слышать не желаю. Ричардом отныне занимаюсь я. И не дам истязать его болванам, что выкручивают ребенка, будто тряпицу!

Не желая присутствовать при ссоре супругов, Солсбери отошел, якобы заинтересованный тем, что происходит во дворе, и намеренно завернул за столб, чтобы дать им хотя бы видимость уединения. Боже, какая неловкость – не по своей воле наушничать, когда бранятся муж с женой, да еще так, что всюду слышно, а им до этого и дела нет. Он закусил губу, когда снова заговорил Йорк.

– Сесилия, – сказал он громко, чтобы перекрыть ор ребенка, – если б ты имела к нему милосердие, ты бы выставила его на зимнюю ночь в люльке, чтобы холод взял свое. Ему уже два года, а он только и делает, что вопит дни и ночи напролет! У древних спартанцев, между прочим, был такой обычай, и никто их за это не осуждал. Мой медик говорит, что ему крючит хребет и дальше будет только хуже. Жизнь его будет проходить в боли, и он не поблагодарит тебя за то, что ты из жалости вырастила его калекой. Или ты хочешь унизить мой дом скрюченным сыном? Чтобы это свело его с ума и он жил где-нибудь в одиночестве, не видя света, и слуги смотрели за ним, как смотрят за бешеной собакой или дурачком? Нет греха в том, чтобы отпустить на волю его душу, выставив ночью на холод. Меня в этом заверил лично отец Самуэль.

Когда в ответ заговорила Сесилия – даже не заговорила, а зашипела, как змея, – Солсбери снова поежился:

– Ты не тронешь ни единого волоса на его голове, Ричард Плантагенет. Ты понял меня? Ради твоего дома и твоего имени я потеряла пятерых детей. Шестерых я родила живыми и сейчас снова ношу под сердцем. Так что Йорку я дала достаточно. Этого же я оставляю себе, и даже если он никогда не пойдет по земле своими ногами, это не твоя забота. Я сделала достаточно и достаточно выносила. Это дитя нуждается во мне больше всех остальных, и я, если понадобится, буду растить его одна. Обещай же мне, Ричард, что ты никогда не будешь ничего нашептывать медикам. Заверь, что мне не придется подслушивать и подсматривать, как бы они не подсунули моему ребенку какую-нибудь отраву.

– Да перестань ты, – рыкнул герцог. – А заверить тебя, Сесилия, я могу в том, что у тебя из-за этого чада душевое расстройство. Да, дети мрут, но это естественный ход вещей. Некоторые, наоборот, вырастают сильными и здоровыми, ну а бедняги вроде этого затиснуты между жизнью и смертью. Я теперь лишь жалею, что дал ему свое имя. Если б я знал, что он будет расти эдаким крикливым обрубком…

– Перестань, – выговорила Сесилия с глазами, яркими от слез.

Ее муж, вздохнув, процедил ленивым голосом:

– Когда ты с ребенком, Сесилия, ты становишься другой. У меня к тебе нет никакого понимания. Давай, делай с ним все, что считаешь нужным. У меня, слава богу, есть и другие сыновья.

С этими словами он отвернулся, пустыми ястребиными глазами глядя на двор, где сейчас его старший сын атаковал деревянный столб, обмотанный кожей и тканью, уже изрубленными его мечом в лохмотья. На себе Йорк чуть ли не с минуту чувствовал жгуче-яростный взгляд жены, но намеренно не оборачивался, и через какое-то время она с натянутым видом ушла.

Возвратившись, Солсбери встал рядом, тактично давая другу время остыть и восстановить равновесие. Оба смотрели, как юный Эдуард с победным криком раскалывает столб и валит его наземь. В этот момент контраст между двумя сыновьями Йорка выглядел особо наглядным, если не сказать вопиющим.