Великий Могол - Алекс Ратерфорд

– Повелитель, где твоя охрана? – выкрикнул конюший, пытаясь сплотить вокруг себя своих воинов.

Вдруг Хумаюн сообразил, что ни один из них не сумел пробиться за ним сквозь отряд Шер-шаха и что теперь враги полностью заняли тот узкий коридор, через который он только что продрался. Они почти окружили его и Баба Ясавала вместе с его людьми, перекрыв им путь отступления.

– Баба Ясавал, чтобы выстоять, надо держаться как можно плотнее, пока не прибудет подкрепление, – или придется искать пути отступления. Если держаться спиной к скале, хотя бы тыл будет защищен.

Хумаюн и Баба Ясавал махнули воинам, чтобы те сплотились, но как только они попытались сделать это, трое всадников Шер-шаха окружили одного из них, и кто-то выбил его из седла. Соратники упавшего попытались спасти его, но тот был мгновенно обезглавлен ударом топора. Тем временем другой воин Шер-шаха прикончил упавшего на землю. В то же самое время командиру в пурпурном тюрбане удалось оттеснить другого выбитого из седла воина Баба Ясавала и пронзить его копьем в живот. Бедняга с минуту колотил пятками по земле, затем замер.

Теперь рядом с падишахом и конюшим осталось всего девять человек, двое из которых потеряли лошадей, а третий был тяжело ранен в голову. Когда Хумаюн и его люди отступили почти к самому выступу гряды, воин в пурпурном тюрбане подал знак своим бойцам убить всех. Взглянув на обрыв почти в двадцать футов высотой, Хумаюн понял, что подняться на конях туда невозможно, да и своим ходом тоже почти немыслимо.

Один из воинов Баба Ясавала был молодым трубачом, чьего нежного лица еще не касался брадобрей. На спине у него висела труба.

– Труби о помощи, – крикнул ему Баба Ясавал. – Остальные пусть защищают его, пока он сигналит.

Трубач успел поднести инструмент к губам, но звука не последовало, и он в панике оглянулся на своего командира.

– Спокойно, мальчик, – сказал конюший. – У тебя от возбуждения пересохло во рту. Откашляйся и оближи губы.

Юноша послушно кашлянул и облизнулся, перед тем, как взяться за инструмент снова. На этот раз медная труба издала громкий звук – призывный сигнал к людям Хумаюна.

– Еще, малыш, еще!

Пока воины защищали трубача, были убиты еще трое. Вдруг всадник в пурпурном тюрбане развернул коня в сторону трубача и вонзил длинное копье ему в неприкрытую правую подмышку, выбив его из седла на землю, где он был добит новым ударом копья.

Увидев всадника Шер-шаха, скачущего на одного из двух своих пеших людей, Хумаюн пришпорил коня ему наперерез. Когда тот натянул поводья, чтобы обойти неприятеля, падишах отрубил ему руку. Теряя сознание от боли, враг умчался в гущу сражения. Хумаюн протянул руку воину на земле, и тот вскочил на коня позади повелителя. Но как только он это сделал, спину его пронзила стрела, а другая стрела попала в шею коня. Тот споткнулся и упал, заливаясь кровью.

Хумаюн вылез из седла, и когда всадник в пурпурном тюрбане направил на него своего коня, перебежками из стороны в сторону, чтобы всадник не мог попасть в него копьем, подбежал к отвесной скале. Она действительно оказалась неприступна, и влезть на нее было невозможно, особенно когда позади враг с длинным копьем. Хумаюн развернулся лицом к нему, зажав в одной руке свой Аламгир, а в другой – длинный зубчатый кинжал, что хранился за поясом. Пружиня на пальцах ног, чтобы успеть прыгнуть в любую сторону, когда до него доберется всадник, он ждал.

Через секунду всадник уже нацелил на него свое копье, но Хумаюн не шевелился до самого последнего момента, чтобы отпрыгнуть в сторону. Промахнувшись, неприятель развернулся, чтобы ударить снова, но спешившийся Баба Ясавал, заливаясь кровью из глубокой раны на лице, выбежал вперед своего повелителя и пронзил коня воина, свалив его на землю, – но принял удар копья прямо себе в живот. Хумаюн подбежал к противнику, оглушенному падением, но тот быстро вскочил на ноги и мечом отразил выпад Аламгира. Ему удалось отбить и второй выпад, но когда он это сделал, падишах ударил его кинжалом прямо в горло и развернул его там, прикончив врага. Теплая кровь противника залила руку Хумаюна.

– Повелитель, мы услышали призыв трубача, – раздался голос откуда-то сверху.

Хумаюн поднял голову. Судя по чертам лиц, цвету и крою оранжевой одежды, это были люди одного из раджпутских вассалов. Им удалось влезть на вершину скалы, и теперь они глядели на него сверху. Снова повернувшись к своим противникам, Хумаюн увидел, что теперь он был единственным, оставшимся в живых. Воин-раджпут пустил стрелу с черным оперением, сразив коня одного из людей Шер-шаха. Вторая стрела ранила другого воина в ногу. Остальные приостановились в нерешительности. Пока они раздумывали, лучник развернул свой оранжевый тюрбан и с края скалы сбросил его конец длиною футов в десять. Лента материи повисла в футе над головой Хумаюна.

– Повелитель, хватайся за край, я тебя вытащу!

В нерешительности Хумаюн оглянулся. Баба Ясавал все еще лежал там, где упал, свесив на грудь лысую голову с седой косичкой. Руки его были раскинуты, ноги вытянуты в стороны, а из живота торчало копье. Он мертв. Падишах не заметил жизни и в остальных его людях.

Он понял, что в любой момент его могут убить. Долгом перед судьбой и династией было спасти себя. Переложив Аламгир в левую руку, Хумаюн дотянулся и крепко схватился за конец ленты. Та мгновенно натянулась. Помогая себе ногами, падишах начал подниматься по скалистой стене. Враги наконец осознали, что он вот-вот ускользнет от них, и бросились в атаку.

Хумаюн неуклюже отбился Аламгиром от самого ближнего; удар острого клинка достиг цели, отрубив кусок кожи на лбу, и кровь залила ему глаза. В то же время Хумаюн почувствовал, как у него над головой пронесся боевой топор. Это один из раджпутов метнул его сверху во второго врага, ранив того в плечо и свалив на землю. Третий колебался с минуту, и это замешательство позволило Хумаюну добраться до верха и влезть на скалу. Он почти не заметил, что рана на правой руке разошлась от напряжения во время подъема и теперь сильно кровила.

– Повелитель, – озабоченно заговорил раджпутский воин, помогая ему встать на ноги. – У нас для тебя свежий конь. Твои люди отступают повсюду. Если ты не успеешь ускакать отсюда, то тебя схватят и убьют.

Оглядевшись, падишах понял, что у него лишь два пути – отступить, чтобы сразиться потом, или же умереть в бою. Как бы благородно ни выглядела для воина подобная смерть, он почувствовал, что тяга к жизни и амбиции в нем преобладают, и судьба приготовила своему удачливому сыну нечто большее, чем отважную, но бессмысленную погибель. Он должен жить.

– Поскакали! Перегруппируем как можно больше своих сил.