Тур - воин вереска - Сергей Михайлович Зайцев

На другой день утром Любаша случайно увидела у братика скучающего на лавочке у ворот, большой, красивый и явно дорогой нож, или правильнее было бы назвать его кинжалом — девушка этого не знала. Винцусь выстругивал что-то из берёзовой чурки и делал это без особого интереса — как будто не столько чурка его сейчас занимала, сколько само выстругивание; видно, мальчику доставляло удовольствие, что клинок такой острый и так легко и глубоко погружается в твёрдую древесину. А может, и не случайно увидела Люба у братика нож; возможно, мальчишка, страдая от скуки, просто хотел похвалиться новым своим приобретением — дорогой и красивой вещицей. Сталь полированная, гладкая-гладкая, и смотреться в неё можно, как в зеркало, и желобок по клинку такой ловкий идёт, а рукоятка выточена искусно из желтовато-белой кости, и с серебряными усиками, и с серебряным же набалдашником. Ах!.. Похвалиться мальчишке явно удалось, потому что сестра, увидев вещицу, сразу заметила её, удивилась и присела рядом:

— Откуда у тебя, Винцусь, такой красивый нож?

Но мальчик и не думал признаваться. И чем больше интереса проявляла сестра к ножу, тем упорнее молчал Винцусь. Молчание его дало Любаше основание заподозрить неладное — что братик её, за которым давно уже никто не присматривал (ибо он вполне вырос, хотя, конечно же, ещё был совсем дитя), подобно крестьянским отрокам да и мужикам, побывал вчера на поле страшного побоища, о котором все только и говорили, и мало того, что, голова легкомысленная, жизнью своей рисковал, так ещё и унизился, честь шляхетскую уронил, обобрав мёртвое тело...

— Ты не говоришь, но я и так знаю, откуда этот нож, — у мёртвого взял...

Блеснули обидой у Винцуся глаза:

— И вовсе не у мёртвого!.. И ни на какое поле я не хожу. И никто туда не ходит, там нечего брать.

И Винцусь рассказал, что всё уже забрали русские солдаты — все брошенные телеги собрали, и ружья, и пушки, и шпаги, и обшарить карманы не забыли, и сбили в стада разбежавшийся скот.

По этому подробному рассказу Любе стало понятно, что на поле братик всё же ходил.

— Откуда же тогда такой красивый нож, если не у мёртвого взял? Скажешь, под кустиком нашёл?

Винцусь понял, что от Любы не отвязаться; может, даже пожалел он уже, что похвастал. Взялся объяснять:

— Тот швед не мёртвый был, а вполне даже живой. И я не украл этот нож, а из руки вытащил. Отнял, — несколько покривил душой он. — Рука ещё тёплая была. И сильная. А раненый ещё пальцами шевелил, а потом глаза открыл и смотрел и даже что-то говорил не по-нашему.

Однако сестра не очень-то верила его байкам; хорошо знала, что мальчики в этом возрасте — даже из лучших шляхетских семей — склонны приврать.

— Что же это был за швед? Солдат? Офицер? — допытывалась девушка. — А может, вовсе и не швед, а русский, православный?

— Швед это был, швед, — уверенно кивнул Винцусь. — Я его даже узнал...

— Как узнал? — удивилась сестра. — Неужто ты его уже где-то встречал?

— Да и ты его, Люба, встречала. Это тот самый швед, что разбойников тогда связал и увёл, помнишь?., а потом повесил...

— Как повесил?

— А ты разве не знала? Недалеко и отвёл, на дубу, что в бору, и повесил. Мужики потом сняли, закопали... А тебе, видать, не сказали — не хотели пугать... Но я-то узнал его. Правда, не сразу — потом уж, когда убежал... ушёл то есть. Иду я и думаю себе: отчего-то лицо мне его знакомо?..

Любаша оставила игривый тон, посерьёзнела, задумалась на минутку и взглянула на брата уже испытующе:

— Если это тот самый офицер, почему же ты не помог ему? Он же нам тогда очень помог... Вернулся бы ты к нему да помог. А ты убежал... ушёл как бы.

Винцусь не вполне уверенно покачал головой:

— Очухается. К своим уползёт. На дороге подберут. Или русские возьмут в плен; они многих взяли.

Зато Люба была уверена, когда сказала: