Учись слушать. Серфинг на радиоволне - Марина Москвина

Она почему-то ответила:

– Не выйдет.

Потом мне объясняли, вроде Камбурова подписала какую-то мятежную петицию – то ли в защиту прав человека, то ли против того, чтобы вводить наши войска куда ни попадя…

– Эт-то мы еще посмотрим! – я почувствовала себя Дон Кихотом с медным тазом на голове, скачущим защищать свою несравненную Дульсинею. – Где встречаемся?

– Я сегодня выступаю на вечере в Колонном зале. Так – сборная солянка… Можем встретиться в полшестого на «Площади Свердлова». Я буду в белом милицейском тулупе.

– Вот и я тоже, – обрадовалась я. У меня как раз белая дубленка-самопал, скорняк на станции Болшево продал из-под полы.

А сама подумала: «Да я вас и в космическом скафандре узнаю».

В метро народу! Все с работы возвращаются. И в людском водовороте, никем не узнанная, поджидает меня певица Елена Камбурова.

Мы поприветствовали друг друга: я – восторженно, Камбурова – нейтрально. И зашагали в милицейских тулупах деловыми походками прямо в служебный вход Колонного зала. У нее на плече сумка с концертным костюмом. У меня «Репортер». Я на седьмом небе от счастья. А она, я вижу, мрачнее тучи.

Тут она мне и говорит:

– У меня аккомпаниатор заболел.

– Вот черт, – говорю, – а что же делать?

– Просить кого-нибудь придется. Как я этого не люблю!

– Кто ж любит, – сказала я понимающе.

Ну, мы пришли, скинули тулупы. И с места в карьер начали беспокоиться насчет аккомпаниатора. Все ходят довольные – Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, Валентина Толкунова. А мы с Еленой Камбуровой все в заботах, глядим на них исподлобья и держимся особняком. Я даже не помню, поздоровались мы с кем-нибудь или нет. Как в разных мирах несоприкасающихся.

К нам вышла женщина – как говорится, без праздника в душе. И строго сказала:

– Давайте ноты, попробуем.

Камбурова протянула ноты и понуро поплелась за ней к роялю. Невооруженным глазом было заметно: эти люди не созданы друг для друга. Что и не замедлило подтвердиться.

Аккомпаниаторша играла то слишком громко, то не в меру акцентированно, то чересчур бравурно – словом, однозначно. Не было в ней трепетности, зыбкости, вот этой игры теней и лунного света, присущей Камбуровой, шелеста листвы или звука набегающей волны. И в то же время – темной глубины, безутешности, неутоленности. Короче, «Капли датского короля» в ее исполнении смотрелись обычной валерьянкой.

Я сидела в углу на столе и переживала за Камбурову. Она пробовала и так, и эдак, приноравливалась, обрывала и начинала сначала. Иногда она бросала на меня взгляд утопающего. А я ей подавала ответные знаки: мол, ничего, все образуется, только не надо отчаиваться. О, не так уж и плохо!

Хочется думать, ей было чуть легче оттого, что в эту трудную минуту на чужом для нее празднике, подчеркнуто официозном, в парадном, чрезмерно освещенном тяжелыми хрустальными люстрами, многолюдном Колонном зале, за кулисами, на обшарпанном столе, свесив ноги, сидел один человек, который ее понимал.

Расстроенная, рассерженная, Камбурова переоделась в бархатный костюм и шелковую кофту с жабо. Черным карандашом подвела глаза – вот и весь грим. Тут ее объявили. Она отправилась на сцену, а я в зрительный зал.

Это была полностью не ее публика. Неодолимая пропасть лежала между зрителями и певицей. Колонный зал показался мне драконом, которому привели на съедение принцессу.