Мадам Пикассо - Энн Жирар

– Значит, ты вернулась домой, или как? – спросил отец. Он не поднимал головы от стакана. Ева обменялась быстрым взглядом с матерью, которая тут же отвела глаза. Она слышала тиканье дедовских часов в соседней комнате.

– Я ненадолго, папа.

– Обращайся к нему уважительно, Ева, – прошептал Луи.

Тогда Еве стало понятно, что Париж изменил ее. Она больше не была застенчивой и послушной девочкой. Несомненно, Пикассо тоже изменил ее. Но, кроме того, теперь она имела работу, цели, устремления и определенное будущее – и всего этого она добилась самостоятельно.

Ее мать приготовила ароматную баранью ногу, и они неловко расселись вокруг стола. Мелкие банальности, которыми они обменивались друг с другом, прерывались долгими напряженными паузами.

– У тебя очень красивое платье, – по-польски заметила мать Евы.

Ситцевое платье с короткими рукавами и узким поясом, которое она надела под пальто, было украшено цветочным орнаментом.

– Ева сама сшила его, – с нотками гордости произнес Луи. – А еще она сделала костюм для одной известной актрисы, и другие тоже стали обращаться к ней за помощью.

– В этом твоем кабаре, – проворчал Адриен Гуэль.

– Это не просто кабаре, папа, а знаменитый «Мулен Руж».

– Если они показывают свои подштанники и дрыгают ногами, то это кабаре.

Ева вскочила на ноги и бросила на стол свою салфетку. Луи уставился на нее.

– Как видно, ничего не изменилось.

– А чего ты ожидала? – оборвал ее отец.

– Может быть, немного радости за меня, потому что я чего-то добилась самостоятельно? Я собиралась подождать еще, чтобы доказать это вам обоим, но судя по всему, ожидание будет долгим.

Она достала несколько франков из кармана платья, положила их на стол и вышла из кухни. Секунду спустя мать догнала ее на парадном крыльце.

– Ты же знаешь, он не изменится, – обратилась она к Еве.

– А я изменилась. Париж изменил меня так, что ты и представить себе не можешь.

– Тогда расскажи мне об этом. Каково это, жить в Париже? Ты встречалась со знаменитыми людьми? – спросила ее мать с нотками зависти в голосе, которые Ева никогда не слышала раньше. Обе смотрели через двор на улицу. Для Евы эта улица всегда выглядела так, как будто вела в никуда.

– С несколькими, – наконец ответила она и внезапно подумала о Пикассо. – Мистангет тоже стала моей подругой.

– Актриса? – воскликнула ее мать и удивленно улыбнулась. – Я видела ее фотографию в газете.

Ева поняла, что произвела впечатление, и ее сердце наполнилось гордостью.

– Да. С ней произошел неприятный случай, и я сумела отчистить ее костюм. С тех пор она регулярно благодарит меня. Один раз она даже отвела нас с Луи в вечерний салон Гертруды Стайн.

– Гертруда Стайн, американская покровительница изящных искусств, о которой все говорят?

– Я и понятия не имела, что ты знаешь это имя, мама, – Ева улыбнулась от удивления.

– Я все-таки читаю газеты. Я же не полная pequenaud[28].

Обе рассмеялись, подставляя лица свежему ветру. Шелест листвы заполнял паузы в разговоре.

– Я скучала по тебе, kochany[29], – тихо сказала мать, перейдя на родной язык.

– Знаю. Я тоже скучала по тебе.

– Тогда расскажи мне о Пабло, о том испанце, с которым я говорила по телефону на почте. Бог ты мой, это было нечто!

Ева изумилась тому, как просто Пикассо представился ее матери, хотя мог бы произвести гораздо более сильное впечатление. У нее защемило сердце. Ева покосилась на мать, сидевшую на крыльце рядом с ней. Ей не хотелось бы походить на тот образ женщины, который являла собой ее мама. Хотя она и немного располнела, но по-прежнему оставалась достаточно изящной и напоминала Еве о том кружеве, которое создавала из ничего. Ее глаза были такими же ярко-голубыми, как у дочери, а рот – таким же маленьким. Но ее лицо было отмечено следами жизненных невзгод, которые ничто не могло скрыть.

– Это всего лишь знакомый, который сказал мне, что знает, где найти телефон, – солгала она.

– Значит, между вами ничего нет? Ничего такого, о чем мог бы беспокоиться Луи?

– Я же говорю, Пабло – мой хороший знакомый. Кроме того, его любовница очень красива.

– Его… kurwa[30]? – она произнесла последнее слово по-польски, подчеркивая свое презрение. – Ты встречалась с ней?

– Да, мама, в салоне у Стайнов. Так уж принято в Париже, если не сказать больше.

– Что ж, мне нравится твой Луи. Ты приехала в большой город и все-таки нашла поляка, к тому же художника.

– Он рисует шаржи и карикатуры для газеты. Его вряд ли можно сравнить с Пикассо.

– Пикассо?

– Это замечательный художник-авангардист.

– Насколько я понимаю, avant-garde по-французски означает отказ от условностей.

– Отказ от условностей нельзя назвать оскорбительным, мама.

– Тогда, как ты это называешь? Я читала о некоторых из этих художников. Мне кое-что известно, Ева. Теперь ты знакома с известными людьми, и рядом с тобой чудесный юноша из родной страны, с которым можешь разделить свою жизнь.

– Но так ты смотришь на вещи, мама.

– Но в моем видении нет ничего плохого.

Еве хотелось сказать, что она не любит Луи. Она жаждала поведать матери, что всецело увлечена другим мужчиной, – одним из знаменитых художников, отвергавших условности, который зарабатывал много денег, рисуя кубы и треугольники, – но она не смела быть откровенной даже с ней. Мария-Луиза Гуэль не могла понять, что Париж на самом деле изменил ее дочь. Кроме того, ее чувства к Пабло Пикассо так или иначе были фантазией. А фантазии, как и сны, – слишком личные и хрупкие вещи.