Шпион на миллиард долларов. История самой дерзкой операции американских спецслужб в Советском Союзе - Дэвид Хоффман

Но в одно из таких глухих мест заходить было слишком опасно — в сам Советский Союз. Сталин был убежден, что победа над нацистами во Второй мировой войне продемонстрировала незыблемость советского государства. После войны он твердо и сознательно укреплял жестокую, закрытую политическую систему, которую усовершенствовал еще в 1930-х, создавая постоянное напряжение в обществе, ведя непрестанную борьбу с “врагами народа”, “шпионами”, “колеблющимися”, “космополитами” и “выродками”. Запрещалось получать книги из-за рубежа или слушать иностранные радиопередачи. Путешествия за границу для большинства людей были практически невозможны, а контакты с иностранцами, без особого на то разрешения, сурово карались. Телефоны прослушивались, почта вскрывалась, информаторы всячески поощрялись. Тайная полиция работала на каждом заводе и в каждом учреждении. Было опасно высказываться откровенно, даже в узком кругу близких людей{6}.

Это была крайне неблагоприятная среда для шпионажа. В первые годы холодной войны у ЦРУ не было резидентуры в Москве, его оперативники не работали на улицах столицы крупнейшего и самого скрытного партийного государства. ЦРУ не могло выявить и завербовать в СССР потенциальных агентов, как оно делало в других странах. Советская тайная полиция, с 1954 года получившая название КГБ (Комитет государственной безопасности), была искушенной, компетентной, всемогущей и безжалостной. К началу 1950-х у КГБ за плечами был уже тридцатилетний опыт сталинских чисток, нейтрализации угроз советскому режиму во время и после войны, кражи атомных секретов у США. Иностранцу было невозможно даже завести разговор с москвичом, не вызывая подозрения.

ЦРУ только-только пробовало себя в деле. Это была молодая, оптимистично настроенная, наивная организация, твердо намеренная добиться результата, — настоящее воплощение американского духа{7}. В 1954 году один из пионеров авиации генерал Джеймс Дулиттл предупреждал, что Соединенным Штатам нужно мыслить более трезво и хладнокровно. “Мы должны создать эффективные службы шпионажа и контрразведки, должны научиться вести подрывную деятельность и саботаж, уничтожать наших врагов более умными, более изощренными и более действенными методами, чем те, что применяются против нас”, — утверждал он в совершенно секретном докладе президенту Эйзенхауэру{8}.

ЦРУ сталкивалось с постоянным и острым дефицитом разведданных о Советском Союзе и его сателлитах. Политики в Вашингтоне были чрезвычайно обеспокоены возможной вой ной в Европе и необходимостью знать о ней заблаговременно. Много информации было доступно в открытых источниках, но это было не то же самое, что подлинные разведданные, полученные путем проникновения в страну. “Давление на нас варьировалось от повторяющихся указаний сделать “хоть что-то” до раздраженных требований сделать “все что угодно”, — вспоминал Ричард Хелмс, отвечавший за тайные операции в 1950-х{9}.

За пределами Советского Союза ЦРУ старательно собирало информацию у беженцев, перебежчиков и эмигрантов. Управление обращалось с предложениями о сотрудничестве к советским дипломатам, военным и сотрудникам разведки по всему миру. Подразделение тайных операций ЦРУ завербовало целую секретную армию в лагерях беженцев в Европе. Порядка пяти тысяч добровольцев прошли подготовку в качестве “постъядерных сил сопротивления”, которые должны были вторгнуться в Советский Союз после атомного нападения. Параллельно Соединенные Штаты забрасывали парашютистов-одиночек в страны советского блока, чтобы те шпионили или налаживали связи с движениями сопротивления. Большинство из них были пойманы и убиты. Глава управления тайных операций Фрэнк Дж. Уиснер мечтал о том, чтобы внедриться в Восточный блок и расколоть его на части. Уиснер надеялся, что посредством психологической войны и секретной помощи — тайников с оружием, радиостанций, пропаганды — народы Восточной Европы можно убедить сбросить коммунистическое иго. Но почти все эти попытки скрытно пробраться “за линию фронта” оборачивались провалом. Полученные разведданные были скудными, и Советский Союз оставался незыблем{10}.

Источники ЦРУ оставались снаружи. “Единственным способом выполнить нашу миссию была разработка внутренних источников — шпионов, которые могли сидеть рядом с политиками, слушать их дебаты и читать их почту”, — вспоминал Хелмс. Но вербовка и систематическая работа с московскими агентами, которые могли бы предупреждать о решениях, принятых советским руководством, “были столь же невероятны, как размещение постоянных агентов на Марсе”, — говорил он{11}. Обстоятельный анализ разведданных ЦРУ по советскому блоку, проведенный в 1953 году, заканчивался мрачными выводами. “У нас нет никаких надежных первоисточников, сообщающих о том, что думают в Кремле”, — признавали его авторы. По поводу армии в докладе говорилось: “Надежных данных о долгосрочных планах и намерениях врага практически не существует”. Авторы предупреждали: “Мы не можем надеяться на получение сколько-нибудь детальной информации о советских военных намерениях в случае неожиданного нападения”{12}. В первые годы своей работы ЦРУ пришло к выводу, что “невероятно трудно создать агентурную сеть в сталинском параноидальном полицейском государстве”{13}.

“В те дни, — говорил Хелмс, — наша информация по Советскому Союзу действительно была крайне скудной”{14}.

Несмотря на все эти трудности, ЦРУ удалось добиться двух прорывов в 1950-х и в начале 1960-х годов. Два офицера советской военной разведки, Петр Попов и Олег Пеньковский, начали шпионить для США. Они были добровольцами, а не завербованными агентами, и вышли с этой инициативой отдельно друг от друга. Оба продемонстрировали колоссальные преимущества работы с тайными агентами. В основном передача секретов происходила за пределами Москвы.